Mainstream. Глава III

Глава III. Где рассказывается, как Лиза заводит новые знакомства и всех разводит

* * *

— Познакомься с моим ребенком, — Дмитриев сидел на своем месте в кабинете. Сбоку, за приставным столиком — Костя. Она его узнала (миллион раз видела фотографиях).

Лиза заскочила к Гоше без предупреждения, зная, что он только что подъехал (видела в окно, как он выходил из машины с каким-то мужчиной). Дело было срочное: она победила в конкурсе молодых журналистов в Москве. Надо было чуть ли не сегодня брать билеты. Лиза прибежала за деньгами. Но говорить на эту тему при посторонних, конечно, было нереально, поэтому она на несколько секунд приостановилась в задумчивости: как бы выставить этого парня или вытащить из кабинета Дмитриева.

— А это — Лиза, у Попова работает, — представил ее Гоша. Костя кивнул в знак приветствия. —  Лиз, ты извини, мне с сыном надо поговорить. Я позже тебе позвоню.

Она молча развернулась и вышла, продолжая перебирать в голове, у кого прямо сейчас можно взять взаймы (очень просто могло случится, что если тянуть до завтра, то не будет билетов на нужную дату). У лифта ее нагнал Дмитриев:

— Ты чего, как зомби? — он поцеловал ее, когда они вошли внутрь.

— Думаю. А что ты за мной побежал? Ну и разговаривал бы дальше.

— Решил, лучше сразу прошвырнуться до лифта, чем потом полгода за тобой бегать, чтобы помириться. Что надо?

— Денег на билет в Москву и обратно, — Лиза все еще держала в руках распечатку электронного письма из оргкомитета конкурса (сначала сходила с ней к редактору, чтобы отпроситься на неделю: тот поморщился, но согласился).

— Через полчаса не поздно?

— В самый раз. Я добью текст и съезжу в трансагентство.

* * *

По большому счету, Лиза Москву терпеть не могла. Она не могла понять, как там расположены улицы, как можно парковаться в этих кривущих узких переулках, как ориентироваться, если все видимое пространство затыкано отвратительными палатками со всяким барахлом? Даже карта не помогала, потому что нигде не было табличек с названиями улиц и номерами домов, или они были завешаны рекламными щитами. А на вопрос: «Как пройти…» — даже бомжи огрызались: «Понаехали тут!»

Но не поехать за дипломом победительницы из-за такой мелочи, как нелюбовь к городу, было бы верхом глупости.

Степка, правда, приуныл от известия о Лизином отъезде на неделю, и вынудил-таки ее сдать в запас три материала, которые она надеялась сделать после возвращения.

Но ему она могла пойти на уступки, даже если приходилось не спать пару суток. С первым заместителем главного редактора у Лизы сложились особые отношения.

* * *

Шесть лет назад Степану позвонили с журфака и попросили, как недавнего выпускника, дать объявление об очередном наборе и творческом конкурсе для абитуриентов. Он поставил.

Через некоторое время (когда уже прошли вступительные экзамены), ему позвонила незнакомая женщина и долго благодарила за то, что они напечатали объявление о наборе на факультет журналистики. Ее дочь пережила какой-то сильный стресс (кажется, не поступила в Академию художеств), долго находилась в депрессии, и только эти экзамены и поступление в университет вывели девочку из кризисного состояния. Женщина (Евгения Викторовна) очень благодарила Степу за то, что есть такая замечательная газета, которая опубликовала такое замечательное объявление.

Евгения Викторовна действительно подсунула это объявление Лизе, под тем предлогом, что на журфаке объявляется творческий конкурс. Лизин дедушка до войны работал главным редактором, Лиза в числе прочего пописывала стишки и сочиняла поздравлялки для своих друзей, не говоря уже о выпуске стенгазет. На творческий экзамен она пошла скорее ради борьбы со скукой. А когда получила «отлично», мама уговорила ее сдать остальные. Лиза слегка удивилась, когда набрала максимальный балл и была зачислена на первый курс. Все-таки она художница, а не писательница… Да и математика с литературой — прямо скажем, не одно и то же.

Как-то в ноябре она все же решила сходить на занятия (папа моментально после зачисления сделал ей освобождение от полевых работ и физкультуры, поэтому проблем по части посещаемости не возникло). Несколько предметов ей показались интересными. А главное, в этом университете ничего не напоминало об изобразительном искусстве…

— Нет проблем, обращайтесь еще, — Степа проявил обычную вежливость. — Пускай ваша девочка приходит к нам на практику, коллектив у нас хороший.

Сколько таких практиканток проходит через редакцию, и не сосчитаешь.

После Нового года его вызвал главный:

— Вот, Степан, привел тебе практикантку. Девушка, оказывается, не только пишет, но еще и рисует, — сказано было с им обоим понятным подтекстом: редакционный художник страдал запоями, а увольнять людей по таким «мелким» поводам редактор не привык. Поэтому еще один рисующий человек (как он надеялся, бесплатно рисующий) был очень кстати.

Степа сначала увидел огромный воротник из чернобурой лисы, а уже потом из меха вынырнуло тонкое подвижное лицо.

Ему показалось, что он попал под прицел: цель, расстояние до объекта, скорость…

Потом девочка слегка наклонила голову и чуть заметно улыбнулась:

— Лиза…

* * *

Поначалу редакционная публика сбегалась послушать, как они орут друг на друга, в надежде узнать интимные подробности. Но все быстро разочаровались. Пыль до потолка обычно поднималась по поводам типа: ставить материал одной широкой колонкой или двумя узкими, какой заголовок лучше (информационный или со стебаловом). Или по вообще безумному поводу: как изменить дизайн газеты. Все нормальные люди понимали, что оформление бывшей молодежки утверждено «наверху» 55 лет назад и скорее небо упадет на землю, чем в нем что-то изменится.

Степкина жена (тоже Лиза), которая работала журналисткой в другом издании, относилась к тезке предвзято только первый год, пока они не познакомились на одной из тусовок.

Когда в конторе появилась Лиза, Степина Лиза предприняла несколько безуспешных попыток «застукать» супруга за «аморалкой»: «доброжелатели», как водится, донесли, что Степа подозрительно настойчиво лоббирует интересы новенькой. Но всегда оказывалось, что Степа до полночи в полуневменяемом состоянии зависает на «леталках».

При этом он был прирожденным журналистом. Попов, по мнению Лизы, в этом отношении ему в подметки не годился. И к тому же Степа знал все, что было ей на тот момент интересно. Поэтому первое время она болталась за ним, как хвостик. Наверное, это льстило его самолюбию.

Но помимо этого выяснилось, что у двух этих людей одинаково «заточены мозги». Они могли не сходиться в мнениях по частным вопросам, но в том, что касалось видения газеты, понимали друг друга с полуслова.

Так и сложилось, что Лиза проводила со Степаном гораздо больше времени, чем его «родная жена». Они даже иной раз говорили хором (особенно, если надо было уболтать на что-нибудь главреда). Поэтому, наверное, Степкина жена постоянно оговаривалась, называя Лизу Степой… Лиза пыталась с этим бороться только первые полгода, потом махнула рукой.

* * *

Принципиальный противник всяких нововведений, главный редактор Попов, со скрипом принимал начавшуюся компьютеризацию отрасли. Сам он писал шариковой ручкой и считал, что газетному художнику для полноценной работы вполне достаточно карандаша и стирательной резинки (художник придерживался того же мнения).

Но жизнь не стояла на месте. Понадобились и компы, и ксерокс, и факс, и пейджеры, и сотовые. Всю новую технику «обкатывали» Степка с Лизой: во-первых, им было не лень, во-вторых, они могли читать инструкции на английском. Поэтому исторически сложилось, что первые ПК, факсы, модемы, радио- и сотовые телефоны обосновывались в их кабинетах. Вся новая техника сначала использовалась ими, а затем передавалась в другие отделы (с объяснениями «на какие кнопки нажимать, если что»). Первый сотовый телефон Попова они отдали хозяину только после того, как по очереди наигрались с ним сами (затирали, что очень сложная инструкция).

* * *

Степан, в принципе, был парень безотказный. Контролировал всю редакторскую электронную почту, служил «оператором факса» — в общем, тянул на себе кучу дополнительной работы, ничего не требуя взамен. Лизе всегда было за него обидно. Она периодически пыталась «вправить ему мозги», но Степка говорил, что надо быть «выше этого». Чего «этого» и зачем «выше», Лиза не понимала.

Зато понимала другое.

Она начала работать в одном кабинете с достаточно известным журналистом, который писал про криминал. Мужику было далеко за тридцать, за плечами — развод, впереди лет десять выплат по алиментам. Плюс профессиональный цинизм. Когда к нему в кабинет определили новенькую журналюшку, он даже обрадовался: будет перед кем похлестаться высоким профессионализмом. Девчонка оказалась смазливой, но с гонором: потребовала, чтобы он не курил в кабинете.

Но стоило ли вообще обращать внимания на подобные капризы? Лиза неделю вела с ним переговоры (из-за старой травмы у нее от дыма нестерпимо начинала болеть голова). Геша (так звали ее первого и последнего «сокамерника») подумал, что студенточка таким образом заигрывает, и как-то вечером попытался завалить ее на столе в кабинете.

Лиза моментально вывернулась из-под Геши и оказалась у него за спиной (Санька на всякий случай научил, как уходить от захватов). Шум поднимать не стала, просто сказала: «Еще не время». На следующий день после непонятного телефонного звонка в кабинет вместо нее вошли два очень похожих парня, закрыли дверь изнутри своим ключом. Один из них открыл окно и практически полностью выпихнул туда Гешу: асфальт был далеко, бандиты близко, поэтому известный журналист предпочел без сопротивления снести эту процедуру, только приговаривал: «Мужики, вы чего?». Второй молодой человек обыскал стол, шкаф, одежду; собрал сигареты, спички, зажигалки, пепельницу  и вышвырнул это все в открытое окно.

После чего Гешу вернули в вертикальное положение, как следует встряхнули и сказали:  «Не кури здесь и к девчонке не приставай, падло». И отчалили.

Вскоре, как ни в чем ни бывало, пришла Лиза и принялась за работу.

* * *

Курить Геша действительно стал на лестнице, но молчать ему инструкций не давали, поэтому про Лизу поползли гнуснейшие слухи. Пару раз из ящика ее стола пропали диктофонные записи, и положение спасла только отличная память. Она знала, чьих рук это дело. Но никуда не торопилась, только вела себя предельно осторожно. До поры.

Пора пришла, когда Степка уехал на две недели на повышение квалификации. Гешу оставили его замещать. Степка подробно проинструктировал Гешу, как подключать модем, на какие ленты, каких информагентств оформлена подписка, как все это забирать с его компа, и что вообще с этим делать.  Геша, страдавший техническим кретинизмом не меньше главного редактора, все подробненько записал в блокнот.

Степа уехал. Пришло время подключать модем. Блокнота не было. Сначала Геша перетряс все на своем столе и в портфеле. Потом уставился на Лизу.

— Где блокнот?

— Какой блокнот?

— В который я записывал, как качать новости.

— Твой блокнот. Откуда мне знать, где он? — Лиза разговаривала предельно вежливо.

— Сучка! Куда спрятала блокнот?!

— За базаром следи.

— Я сейчас позову Попова!

— Да хоть Никулина с Моргуновым.

Геша действительно приволок в кабинет главного редактора, попутно вывалив ему историю с «бандитским нападением» и выбрасыванием из окна.

Попов слегка оторопел от обилия информации, но когда до него дошло, что под угрозой выход газеты (редакция работала в перманентном аврале, запаса не было, новостные блоки начинали формировать чуть ли не в пять вечера, хотя сдавать газету по графику надо было уже в шесть — то есть фактически в четыре часа дня две полосы оказывались пустыми и «забить» их было нечем), он тоже сорвался в истерику.

Анатолик наорал на Лизу, позвал ответсека и заставил прошерстить ее стол. Блокнота не было.

Потом они втроем пытались уговорить ее вернуть блокнот. «Я вообще не понимаю, о каком блокноте идет речь», — упорствовала Лиза. И правильно делала, потому что Степка инструктировал Гешу у себя в кабинете, и Лиза знала об этом только со Степкиных слов. Главред снизошел даже до того, чтобы извиниться  перед ней за грубость. Но Лизина цель состояла не в этом.

Она внимательно всех изучала. Ей было чрезвычайно интересно довести человека до крайнего состояния и посмотреть, что из этого выйдет. И потом, наблюдать за припадками мужского идиотизма просто доставляло ей удовольствие.

Ведь злосчастный блокнот лежал в пятнадцати сантиметрах от левой Гешиной ноги, в полупустой мусорной корзине. Можно сказать, на самом видном месте. Таскаться по конторе с блокнотом, прятать его куда-то Лиза не видела необходимости: все равно в угаре никто не допрёт, что искомая вещь может находиться буквально под ногами. А в мусорку блокнот мог и сам случайно упасть. При чем здесь Лиза? (К слову, блокнот они действительно не нашли, и на следующее утро технический работник тетя Валя выкинула его наравне с остальным мусором на помойку).

Наконец, редактору пришла в голову новая мысль:

— А ты сама можешь подключиться к новостям?

— Могу.

— А что ж ты раньше молчала?!

— Вы, кажется, блокнотик всей редакцией искали, я подумала, стоит ли соваться со своими предложениями.

— Иди и качай новости.

— Да, пожалуйста… Только с этим уродом в одном кабинете я сидеть отказываюсь. Мало того, что он хам, так еще и в маразме.

— Я сам с тобой работать отказываюсь!!!

— Отлично. Анатолий Маркович, я требую отдельный кабинет. Иначе я вообще с места не двинусь. Заниматься компьютерами в мои обязанности не входит. Новостями — тоже. Я и так из-за вас полдня потеряла.

— Ты мне еще условия диктовать будешь?!

— Да. Не нравится, могу хоть сейчас уйти на больничный: вы меня оскорбили своими необоснованными подозрениями, обвиняете черт знает в чем, довели до нервного срыва. Я в таких условиях не могу работать…

— Вот что. Я подумаю над твоим предложением, а ты пока новости скачай. Я обещаю, что как-нибудь этот вопрос решу.

— Только не затягивайте с решением, я Степкиного возвращения ждать не собираюсь. Если кабинета не будет к концу этой недели, в понедельник я на работу не выйду, — и пошла делать новости.

Вечером Попов вызвонил Степку, они долго матерились. Но в итоге Лиза получила отдельный кабинет (а также: деньги на его ремонт, новые жалюзи, большое зеркало и радиотелефон). Попов получил очередь в приемной из оскорбленных в лучших чувствах заслуженных работников редакции, которые «ютились»  по двое-трое в одном кабинете. Но, видимо, главный редактор все же предпочел скандалить с ними, а не с Лизой.

* * *

Конечно, в этой истории Лизу прикрыл Степка. Во-первых, рассказал главреду, как Геша чуть её не изнасиловал (от него она эту гнусь скрывать не стала). Во-вторых, он доказал редактору, что эта девчонка стоит того, чтобы ей создали условия для работы, потому что она работала как швейцарские часы. И когда случались авралы, и все бегали и спрашивали друг друга, что делать, она уже сидела и делала, что надо.

Наученные печальным Гешиным опытом, конторские мужики даже если позволяли себе некоторые вольности в отношении Лизы, то в рамках приличий. И, кстати, Лиза сама была не против пофлиртовать, чтобы разрядить периодически сгущавшуюся атмосферу.

Лиза догадывалась, что в Степкином отношении к ней есть что-то свое, но не знала, что именно.  А тот, оказывается, уже несколько лет поздравлял со всеми праздниками Лизину маму, рассказывал той, как дела на работе, и знал о Лизе больше, чем та предполагала.

* * *

Лиза притащила из Москвы шесть килограммов книг (путешествовала в ошейнике, а дома ее встретил Дмитриев). Она поняла, что: первое, нет предела совершенству; и, второе, есть к чему стремиться. Московская журналистика жила совсем другой жизнью, все менялось на глазах. На этом фоне собственная газетная рутина показалась ей невыносимой. Лизе нужны были новые цели.

Гоша заметил перемену ее настроения: для тех, кто знал Лизу, это было нетрудно. Она уходила в аут. Могла часами сидеть на полу и смотреть в никуда  или целыми ночами напрягать мозги логическими игрушками на компе.

— Что-то ты снова притихла. Признавайся, что затеваешь, —  Дмитриев полдня провел на трассе, а когда вернулся, застал ее практически в той же позе, что и оставил: Лиза сидела в холле на ковре перед выключенным телевизором (но, как обычно, с пультом в руке) и гипнотизировала невидимую точку на стене.

— Проект какой-нибудь зашарашить, грант выбить. Надо подумать. Скажи, мы долго будем здесь тусоваться?

— Тебе не нравится ездить за город?

— Гош, я не понимаю, чего хочу. Как в кино: не то конституцию, не то пирог с яблоками.

— Замуж тебе надо…

— А ты уже разводишься?

— Дело не во мне. Я уже никуда дернуться не могу. Да и не хочу менять ничего в жизни, начинать с нуля. Ты —другое дело.

Лиза вспомнила, как однажды проснулась от его взгляда. Она резко открыла глаза: было раннее утро, Гоша смотрел на нее, подперев голову рукой: «У тебя взгляд, как у акулы, — сказал он тогда. — Ты никогда не остановишься».

— А вообще, зачем мне замуж?..

—  Незачем.

— Тогда зачем ты это сказал?

Он маячил туда-сюда перед телевизором, пил горячий сладкий чай из большой кружки.

— Я просто все время думаю, что с тобой будет? Где и с кем ты будешь через пять лет, через десять? Не могу себе этого представить.

— Ты не замечал: каждый день — сегодня. То, что сегодня — завтра, завтра уже снова сегодня.

— Глубокая мысль. И к чему это сказано?

— Изменить можно только сегодня, только в этом случае завтра станет другим.

После недолгой паузы Гоша сказал:

— Я думаю купить еще одну квартиру в центре. Надо найти «сталинку» — ненавижу  низкие потолки, полжизни провел в хрущевках: не развернуться, и чуть зазеваешься — башкой об косяк.

Лиза оставила это без комментариев. Новость, как новость. Еще не известно, чем она для нее обернется.

* * *

Гоша уже которую неделю был на нервах. Его таскали в прокуратуру: завалили одного деятеля, который вел строительство большого подземного гаража. Расположение было — супер, в самом центре города с хорошими подъездными путями. Дмитриев вложил в этот проект приличные средства, но строительство в одночасье встало: директор конторы исчез с деньгами. Проект завис. А потом директор нашелся: с дыркой во лбу, в сгоревшей машине. Органы трясли всех заинтересованных лиц. Гоша, можно догадаться, был списке весьма заинтересованных.

В этот момент Костя и появился на горизонте. Лиза думала, чтобы поддержать отца в трудный момент. Сама она могла судить о ситуации по двум-трем случайно промелькнувшим фразам, которые ровным счётом ничего ей не объясняли.

Лиза сделала попытку поговорить с Гошей о Косте, но неожиданно получила от ворот поворот: он сказал, что вообще не собирается обсуждать с ней эту тему. Лиза разобиделась не на шутку: она ведь просто хотела разобраться.

Слишком много накопилось «непоняток». Сколько бы она ни пыталась анаЛизыровать ситуацию, все время натыкалась на пробелы в   информации. И просто кожей чувствовала, что есть что-то, что влияет на ситуацию, но она об этом не знает.

* * *

Февраль начался снегопадами. Костя тоже прикупил снегоход, и теперь они вдвоем с Гошей не вылезали с трассы. Лизе все эти зимние забавы были глубоко противны — она ненавидела холодину. Снег любила рассматривать только через окно, сидя с Инкой в кафе.

Ей было лет пять, когда они приехали на строительство Байкало-Амурской магистрали. Отец руководил строительным управлением, мама работала экономистом. Лиза сидела дома одна: на улице было минус 60, в детском саду — минус 10. Печка топилась круглые сутки.

Лиза нашла себе несколько развлечений: научилась читать, прикуривать папины «Столичные» от раскаленной докрасна плиты, и создавать собственные миры из пластилина (Она построила в ящике из-под промышленной взрывчатки свой город — с домами, людьми, улицами, кошками, собаками, воронами, крокодилом Геной, Чебурашкой, Гингемой и Бастиндой, Элли и Тотошкой. Потом место в ящике закончилось).

Маленькая она смотрела фильмы про счастливое детство и понимала, что это не про нее. По радио часто пели песню: «Байкало-Амурская магистраль! Это время звучит: БАМ, по просторам лесным: БАМ, и большая тайга покоряется нам…»

По телевизору показывали передачи про БАМ, и она как-то спросила маму, правда ли, что они живут на БАМе.

То, что она видела каждый день в прогретую ладошками в сантиметровом слое инея на оконном стекле дырку, совсем не походило ни на песни, ни на сюжеты по телевизору. Мама уверила ее, что это именно БАМ. Но Лиза все же сомневалась. Не может быть, думала она, что это — тот самый БАМ.

Потому что на ее БАМе было страшно и плохо: круглые сутки ночь, холод, расклеенная печка, чтобы не выстыло за день, и все равно по дому можно было ходить только в валенках. А чтобы утром открыть дверь в сени, надо было колуном прорубать десятисантиметровый лёд у ее основания. Еще нельзя было трогать голой рукой дверную ручку — палец прилипнет. Лиза однажды попробовала лизнуть ручку языком (он же — горячий), тоже примерз. Она несколько дней ничего не ела, только пила, но маме про свой эксперимент не сказала, на всякий случай.

Здесь она в первый раз умирала – мама везла ее на санках, завернутую в стёганое ватное одеяло, в больницу. В небольшую щелку, обрамленную тонким затейливым инеем, Лиза видела черное небо и редкие фонари, а дышать этим вязким ледяным воздухом уже не могла. Это был отек дыхательных путей. Повезло ей, что приступ удушья начался вечером, когда мама вернулась с работы, а не днём…

Вот почему Лиза не любила зиму. Она в ней задыхалась.

* * *

Лиза еле разъехалась на заснеженной дороге со «Скорой». Она выскочила, как ошпаренная, из машины и кинулась  к дому. Сколько раз говорила Гоше — не гоняй! Столько мужиков переломалось на этих чертовых снегоходах! Половина их общих знакомых по утрам встает с кровати, согнувшись в три погибели, и без массажа не может разогнуться. Все без толку.

То, что она узнала, оказалось в сто раз хуже ее самых плохих предположений.

Жена Дмитриева решила покататься с Костей, потом села сама на его снегоход, разогналась и врезалась в опору недавно установленного подъемника. Множественные переломы, повреждения внутренних органов. С таким диагнозом ее отвезли в больницу.

Оставлять все, как есть,  было невозможно. Кто-то должен был принять решение.

— Гош, сейчас надо каждый день ездить в больницу, наверняка будут операции. Я пока у себя поживу.

— Да.

* * *

Дмитриев никогда не заходил к ней домой. Он знал, что квартира досталась Лизе от Сашки, поэтому ни в какую не соглашался даже по делу заглянуть.

На этот раз позвонил и приехал.

Они провели вместе целый день с плотно закрытыми шторами.

Лиза несколько раз засыпала и просыпалась, Гоша курил на кухне трубку. Почти не разговаривали. Но ближе к вечеру Дмитриев все же решился:

— Не хотел тебе ничего говорить. Просто сейчас невыносимо одному. Даже напиться не могу — не помогает.

— Я уже взрослая девочка, выдержу. Может быть…

— Костя, кажется, опять подсел на наркоту. Я тебе не говорил: он наркоман. Наверное, это моя вина, не занимался им. Знаешь, пока молодой, всего попробовать хочется — дети побоку. Схватились, уже поздно — колоться еще не начал, а таблетки жрал уже горстями. Кинулся по врачам… Даже рассказывать не буду, что пришлось пережить. В общем, нашлась толковая баба — Маринка, нарколог. Она его два года вытаскивала. Он с ней жить начал. Для матери шок: Маринка его на 15 лет старше. Вот и выбирай, что лучше: сын — наркоман или престарелая невестка. Маринка, правда, баба хорошая, и выглядит прекрасно, — Дмитриев затянулся. — После аварии Костя снова в штопор упал («Зачем, — говорит, — дал матери снегоход»). Я сам Маринку попросил, чтобы забрала его к себе… Что молчишь?

— Это многое объясняет.

— Ну хоть теперь ты мне веришь, что я тебе  не врал никогда? С сыном-наркоманом тебя знакомить я, конечно, не собирался. Мне Попов про тебя рассказал, на даче. Говорит, принял девчонку, думал тихая смазливая дурочка, а она там всех в бараний рог скрутила.

— Я?

— Ну да. Знаешь, как он волосы на жопе рвал, когда ты себе отдельный кабинет выбивала — весь дачный поселок над ним уссывался! Я заинтересовался: посмотрел на тебя — обычная девчонка. Я-то думал, там женщина-вамп, или блондинка, как минимум. А потом: скандал за скандалом, половина — со «смертельным исходом». Просто влюбился в тебя. Думал, когда ты, наконец, нагуляешься? Когда тебе все это блядство надоест?

— Разве ты не понимаешь? Для меня это — не развлекаловка. Меня все время пытаются во что-то втянуть. В чью-то чужую жизнь. Кто виноват, что они из этих ситуаций выходят потерпевшими? Разве я? Я только защищала свои интересы. У меня своя жизнь, свои цели в жизни.

— Давно хотел спросить: кто такой Женя?

— Не могу ответить.

— Почему?

— Сама не знаю. Никогда и ничего тебе о нем не скажу.

— Ладно, проехали… Ты можешь подождать? Мне необходимо время. Столько всего свалилось сразу.

— Я не умею давать обещаний. И мне надоело вечно ждать...

— Не вечно, какое-то время.

— Не важно. Ждать не буду: буду просто жить.

* * *

Огромные, белые, падали в свете фонаря снежинки. Ветра не было. Лиза смотрела в окно, и казалось, что это не снег опускается на землю, а она медленно поднимается в небо. Так же, как в детстве: она любила смотреть на проезжающие мимо поезда. Можно было представить, что не состав движется, а ты летишь куда-то… Всё относительно.

Смотреть на поезда они бегали с мальчишками из нахаловки: рядом была железнодорожная станция. У близнецов Борьки и Пашки мама работала на железке. Поэтому, прежде, чем отправиться гулять «в дальние страны», они всей толпой заскакивали в её зеленую будку, выпивали всё, что можно, и неслись сломя голову дальше. На обратном пути, измотанные жарой и пылью, они усаживались в  траве на крутом склоне и смотрели на длинные товарняки. Пацаны на спор считали вагоны, а Лиза представляла, как едет куда-то. Запах черной смолы на шпалах, горячего железа и выжженной солнцем травы пропитывал все её мысли.

Как будто и не было этих нескольких месяцев зимы…

* * *

Она впервые видела такой дом — с низким провисшим потолком, тусклой лампой, закопченной печкой, запахом земли, щелястым полом. У дедов тоже был свой дом, но светлый, резной, с вышитыми салфетками и занавесками, цветами на подоконниках.

Мальчишка со скрюченными от холода пальцами обмел снег с валенок веником и вошел в кухню. Лиза вошла за ним, сразу разделась и стянула оленьи унты, чтобы скорее согреться. Близнецы продолжали волтузить друг дружку в сенях, а татарчонок побежал за бабушкой — Лиза уже начала задыхаться: то ли от холода, то ли от того, что рассказывала по дороге. Про то, как украли Мирту она вообще могла говорить  трудом.

Мирта появилась в её жизни неожиданно. Когда Лиза уже пошла на поправку после того, как впервые едва не задохнулась, родители пришли в больницу поздно вечером. Отец сказал, чтобы Лиза сунула руку ему за пазуху: мех внутри полушубка пошевелился и засуклил. Лиза тоже завизжала — от восторга! Это и была Мирта! Наконец-то ей купили собаку. Она еще долго не могла поверить своему счастью и, чтобы проверить, что все в порядке, давала пожевать Мирте свой палец. Это точно была настоящая собака!

Для щенка сделали теплую будку в сарае, и Лиза сама кормила её несколько раз в день. Каша была горячая, поэтому Мирта сначала подкидывала её языком на стенку большой жестяной банки, а потом уже слизывала с боковушки, к которой та от холода сразу пристывала. Потом они ехали вместе с БАМа: папа купил все места в купе, чтобы Мирту можно было взять с собой в вагон. И Лизе казалось, что не было такого времени, чтобы с ней рядом не было Мирты.

И вот её не стало.

— Не плакай! — То ли Борька, то ли Пашка притащил к столу табурет, и тоже уселся пить чай. — Тут собак навалом, бери, кака глянется!

Объяснять всем, что другую собаку ей не надо, Лиза устала. Она просто наблюдала, как Игорь разливает из желтого эмалированного ковшика бурую жижу по стаканам. Чтобы чай кипятили в ковшике, она видела впервые. И с тем, чтобы сахар кололи ножом, обмакивали в чай и потом ели, тоже впервые сталкивалась.

Пришла бабушка Наиля с круглым, как Луна лицом. Разговаривала одними согласными — на непонятном языке, принесла горячего молока с противным салом и еще заварила какую-то травку. После того, как Лизу заставили выпить всю эту дрянь до дна, ей полегчало.

Пацаны по очереди везли её на санках до остановки, и они договорились, что Лиза приедет снова. Но родители помешали. Спорить с ними оказалось бесполезно. Надо было просто выбрать удобный момент. Лиза ни на минуту не сомневалась в том, что вернется. И на весенних каникулах удача улыбнулась: родители отправили её пожить к дедам. А оттуда до нахаловки доехать было не трудно. На трамвае даже быстрее, чем на автобусе.

Для Игорешки, у которого Лиза побывала в гостях (он был года на два старше их всех), Лиза привезла милую зеленую баночку с вазелином. Ему почему-то нельзя было носить варежки, и руки от этого трескались и болели.

* * *

Трамвайщица тётя Шура, у которой Лиза в первый раз спрашивала, на какой остановке выходить, чтобы не заблудиться, привыкла к тому, что она часто путешествует одна на другой конец города. Разрешала объявлять остановки, продавать абонементы и ездить в кабине (только надо было прятаться, когда шел встречный трамвай).

На Новый год мама подарила Лизе золотые часики на черном лакированном ремешке, поэтому Лиза договаривалась с тётей Шурой, когда выйти на конечную, чтобы можно было вместе ехать обратно.

Такая жизнь Лизе нравилась.

Мальчишки из нахаловки знали много такого, что её школьным знакомым и не снилось. А она — то, чего они никогда не видели. Театр, например.

— Нас тоже гоняли в театр, на «Буратину»! Фуфло!

— Фуфлыжники!

— Фуфляндия!

— … …. ….!

— Это ТЮЗ, а не кукольный театр, дубьё новочеркасское!  — Лиза выдала пенделя Борьке или Пашке, за то, что тот перебивал её, когда она показывала последний спектакль, который смотрела с мамой.

Они часто играли в театр. За сараем у Наильки лежали старые бревна — это был амфитеатр, а вся полянка — сцена. Там же кидали ножи в стенку, плавили и отливали в формочки свинец.

Лиза сразу поняла, что представляет для этих мальчишек большую ценность.

— Может, кто-нибудь даст мне биту, я тоже кинуть хочу… — Она стояла на первой линии, в двух шагах от пирамиды из консервных банок, а ей так и не довелось ни разу кинуть палку, потому что все по очереди перетаскивали её за собой через следующую линию.

А началось все из ничего. Когда её провожали до трамвая, Лиза на прощание чмокнула Игоря в щеку. По привычке. После этого пацаны ломанули за ней и проводили до подъезда. Хотя она их уже в трамвае раза по два поцеловала, чтобы отстали.

Оказалось, девчонки в нахаловке были дикие: чуть что, сразу — в пятак. Совсем дружить не умели. Лиза про любовь уже кое-что знала. Летом после первого класса она на пляже познакомилась с девушкой, которая училась в театральном институте в Москве. Та читала толстенную книгу — пьесы Шекспира. Лиза тоже их почитала. Ничем хорошим эти истории не заканчивались.  Даже «Двенадцатая ночь». Герцог был явно чокнутый: всю дорогу бегал за одной, а в конце ни с того, ни сего женился на другой!

Но вообще, Ира рассказывала столько интересного про свой театральный, что Лиза засомневалась, на кого же ей учиться: на великого художника или на великого режиссера.

* * *

Легче всего взрослых запугивать вопросами. Папа после двух предельно конкретно поставленных вопросов по поводу мальчиков, понес какую-то околесицу. Теперь, стоило Лизе завести своим самым занудным голосом: «Пап, а пап…», — у него появлялись разные неотложные дела. Или он сразу соглашался написать за неё изложение: Лиза терпеть не могла переписывать всякую ерунду из учебника.

Она продолжала сбегать к своим новым друзьям, несмотря на то, что все говорили, что дружить с такими детьми нельзя.

Поскольку деды не могли за ней уследить, родители взялись контролировать  её сами. Отсиживала она то у папы на работе, то у мамы. У папы было совсем скучно. Лиза оставалась одна в огромном кабинете, когда он ехал на объект или на совещание. И делать было совсем нечего, потому  что для новых картинок места на стене уже не оставалось.

Однажды ей пришла в голову светлая мысль. Своей любимой трехцветной ручкой она расчертила линолеум, вытащила из застекленного шкафа игрушечные машинки (удалось это не сразу, поскольку те были приклеены к макетам, и колеса ну них не крутились). Но в общем, город получился, что надо. И всем, в общем, понравилось, кроме папы:

— Что это за игрушки! Девочки в машинки не играют.

— А во что?

— В куклы. Шьют, там, вяжут, я не знаю…

— Ну давай куклу, буду шить.

С шитьем с самого начала не заладилось: портьерная ткань понравилась ей больше, чем тряпки из набора для рукоделия. Хотя, конечно, папа заметил дырки в шторе не сразу, а только после того, как она показала ему куклу в новом плаще…

После этого папа отвел Лизу в кратинг-клуб при заводоуправлении. Там же был тир.

* * *

— Я не хочу иметь ничего общего с этой ситуаций. — Она пыталась объяснить Инке, почему решила расстаться с Гошей. Сделать это, правда, было трудно.

— Слишком много вопросов накопилось. И мне надоело над этим голову ломать. Своих забот хватает. Я не могу заставить себя не думать. И я не верю в  совпадения.

— С чего ты решила, что она разбилась не случайно?

— Не знаю. Фактов, конечно, никаких. Просто я так чувствую.

— Это просто хандра, скоро пройдёт.

— Не сомневаюсь. У меня такое ощущение, как будто я полгода пребывала в каком-то угаре. А после того, что случилось, всё прошло. Я думаю, сейчас проще всего расстаться с ним: всё умрёт само. Просто не надо к этому больше возвращаться.

Наталья Ким. "Mainstream. Глава IV" .

Наталья Ким. "Mainstream. Глава V" .

0 comments

FacebookTwitterVKontakteYoutubeRSS

  • Как в мужском стриптизе поощряются гендерные роли
    Стриптиз (или, как его еще называют, «экзотические» или «эротические» танцы) — вид развлечения «для взрослых», крайне популярный во всем мире, особенно в США. Стриптиз-клубы, если говорить об их гендерном аспекте, отличаются тем, что существуют специально для активного воплощения гендерных стереотипов в поведении и взаимодействии работниц (работников) и клиентов (клиенток). Марен Скалл из Университета Индианы описывает […]

Welcome , today is Среда, 23.08.2017