Mainstream. Глава II


Глава II.
В которой рассказывается о том, как Лиза поняла, что не может быть дружбы между мужчиной и женщиной

* * *
Было, конечно, во всей этой истории несколько мутных моментов.

Во-первых, поначалу Лизу мучил вопрос, почему Дмитриев не знакомит ее со своим сыном. Вроде бы он именно для этого притащил ее к себе в контору. И даже жене представил. Но вполне ведь могло оказаться, что парню такое знакомство на фиг не надо, у него своя жизнь. Лиза лично придушила бы своих родителей, возьмись те навязывать ей кого-нибудь. Поэтому по поводу знакомства с «наследником» довольно скоро и думать забыла.

Во-вторых, жена Дмитриева работала на том же этаже, и «доброжелатели» наверняка «доносили» ей о частых Лизиных визитах. Однако, Татьяна Сергеевна попадалась ей на глаза исключительно редко, они вежливо раскланивались — и не более того. У Лизы почти отлегло от сердца. Она вспоминала свой приход в газету, тогда случилось несколько «инцидентов». Как ей казалось, на пустом месте. Но привычка не ждать ничего хорошего от «бабской» части коллектива осталась.

По-прежнему оставалось загадкой, зачем Дмитриеву «прикармливать» ее у себя в конторе, если он не преследует никаких практических целей. Если бы хотел пригласить на работу, то вряд ли стал бы ставить ее в исключительные условия с прямым доступом в свой кабинет. Лиза неоднократно убеждалась, что попасть к нему на прием не так просто даже заму или начальнику отдела рекламы. А она могла сколько угодно сидеть в гостевой и никто ее оттуда еще ни разу не вытурил. Если у Дмитриева были рабочие звонки или посетители, он просто принимал их у себя в кабинете.

И поэтому она была удивлена, когда неприятности грянули, откуда не ждали — в ее родной газете начались слухи и сплетни, а зам редактора просто выходил из себя, если Лизы не просто не оказывалось на месте, а она оказывалась у Дмитриева.

Она никогда не «сваливала» из конторы, не поставив зама в известность, где и как ее можно найти, поэтому, как правило, сообщала, что идет пить кофе, и что, если надо, она на телефоне.

С Дмитриевым Лиза этими проблемами не делилась, просто стала осторожнее — сама звонила замредактору по городскому и спрашивала, не надо ли чего сдать или отредактировать.

Но неприятный разговор все же состоялся.

Лиза как раз спустилась с двенадцатого этажа в отличном настроении. Стёпа зашел к ней в кабинет, присел на край стола и начал перекладывать бумажки, потом поправлять ручки в пластиковом стаканчике. Лиза упорно молчала. Тогда Стёпа заговорил:

— Дмитриев — известный бабник…

— А мне это зачем знать? Пускай его жена волнуется.

— Ты не понимаешь? Он на тебя глаз положил.

— Я не понимаю, почему это тебя так беспокоит. Но на всякий случай я тебя утешу: он просто хочет женить на мне своего сына.

— Ты это серьёзно?

— Серьезней некуда. Он даже со своей женой меня познакомил, так что не вмешивайся в нашу семейную жизнь, пожалуйста…

* * *

«Ань, привет!

Ты в курсе дела, наверное. Дмитриев — что за перец? Твой папаня с ним знаком? У меня тут непонятная история с ним завязалась. Я не въезжаю, что происходит. Ответь быстро.

Обнимаю.

Л.»

* * *

«Лиза!

Если он к тебе клеится, будь осторожна. Дмитриев - умная и хитрая сволочь. Он с моим папа неоднократно водку квасил. Я их семью знаю с детства — на даче отдыхали вместе каждое лето. Жена у него нормальная, но, я думаю, глубоко несчастная женщина. Дмитриев — тот еще «ходок». Его сын — Костик, к рукам, кажется, и не прибивался. В школе еще пьяный избил мента. Отец его «отмазывать» не стал (из принципа, наверное). Костя два месяца просидел в КПЗ, потом получил условно. Что у них дальше было, не знаю.

А что за история? Безумно интересно. Я уже скучаю по нашим «африканским страстям». Держи меня в курсе событий.

Целую.

А.»

* * *

После разговора со Степкой и этого письма Лиза перестала ходить к Дмитриеву. Что-то действительно было не так, в чем-то Степан был прав. Ведь ей и самой многое казалось странным. Но через неделю Дмитриев пришел к ней сам. Как всегда бодрый и в хорошем расположении духа:

— Привет, невеста! Не звонишь, не пишешь. Совсем забыла старика. Я к твоему шефу наведывался, дай, думаю, и тебя навещу…

Лиза вздохнула: визит к шефу — явно только предлог. На самом деле Дмитриев собирался к ней. Разговаривать совсем не хотелось, к тому же в коридоре сразу замаячило несколько физиономий, от чьих хозяев не приходилось ждать ничего хорошего.

— Работы много, — как-то неопределенно пожала плечами Лиза.

— От работы кони дохнут. А такой хрупкой девушке отдых просто необходим. Поэтому позвольте вполне официально пригласить вас на чашечку кофе, — это было сказано уже в коридоре, во всеуслышание.

Отказываться дальше было глупо. Лиза закрыла документ, выключила монитор и, взяв ключи, вышла вслед за Дмитриевым. Под пристальными взглядами коллег они дошли до лифта, дождались, когда откроется дверь, и только в лифте Лизе показалось, что она уже может дышать. Дмитриев тоже больше не выглядел беззаботным идиотом. Доехали молча и так же зашли к нему в кабинет. Он попросил секретаря никого к нему не впускать и ни с кем не соединять.

* * *

— Лиза, я не понимаю, что происходит. Ну ладно, не заходишь, а почему на звонки не отвечаешь? Я тебя чем-то обидел?

— Да нет, Георгий Александрович, какие обиды… Устала я что-то… И не знаю, что сказать… В общем, сплетни всякие пошли, а я радовалась, что только все устаканилось после…

— Я понял.

— Надоели скандалы, честное слово.

— Теперь спокойно подумай: мы с тобой встречаемся не по закоулкам, а у меня на работе. Мне к тебе в гости ходить положение не позволяет. И потом, твой шеф неправильно поймет: все-таки конкурирующие издания, а я к вам зачастил. Улавливаешь мысль?

— Ну.

— Тебе про меня уже все рассказали: не сомневаюсь. Я о тебе тоже наслышан. И даже не стану скрывать: я именно поэтому к тебе подошел на той пьянке, интересно было познакомиться лично. Судя по рассказам наших дам, на тебе пробы ставить негде.

— И дальше что?

— Ну ты посмотри на меня внимательно.

— Зачем это?

— У меня своя голова на плечах.

— Разве?

— Хочешь удостовериться? — Дмитриев демонстративно оттянул в сторону широкий ворот вязанного свитера, наклонился так, чтобы сидящей в кресле Лизе было видно: вот — голова, вот — плечи.

— Действительно, голова с плечами на месте. Против факта не попрёшь, — после недолгой паузы сказала Лиза. — Но это все равно ничего не объясняет. И я бы даже сказала, что в этом нет никакого намека на решение возникшей проблемы.

— Да пойми, никакой проблемы нет. Тебе нравится здесь тусоваться?

— Да.

— А мне ты нисколько не мешаешь. Челяди вокруг навалом, а поговорить не с кем. Мне с мужиками приходится водку пить — такие правила игры. Мне это поперек глотки. Я — непьющий. А приходится. Ну могу я себе позволить маленькую слабость — общаться, с кем мне нравится?

— Это вы меня спрашиваете?

— Да, это я тебя спрашиваю.

— А при чем здесь тогда ваш сын?

— Ни при чем. Он действительно оболтус и тебе не пара. Ну надо же было предлог выдумать. Заметь, я мог бы сейчас соврать, что действительно хочу его на тебе женить.

— Мерси за откровенность.

— Вот ты сейчас злишься и мне не веришь. А я ведь тоже могу начать задавать вопросы: тебе зачем это нужно?

— Во-первых, это вы меня сюда пригласили, во-вторых, за каким-то чертом явились сегодня в редакцию. Не я эту петрушку затеяла, а вы. Так что вопросы здесь буду задавать я!

— О как! Пригрел змею на груди… Ну и какие у тебя вопросы?

— Кофе пить будем или где?

— Без базара.

* * *

Не сказать, что этим разговором были расставлены все точки над «i», но отношения между Лизой и Дмитриевым постепенно выровнялись. Если бы, к примеру, Дмитриев начал ее домогаться, Лиза почти наверняка сразу обрубила все концы. Просто потому что не хотела снова связываться с коллегами по цеху. Ей и так уже опротивели некоторые рожи из бывших, постоянно мелькавшие на работе. Она твердо решила завязать со служебными романами.

Но Гоша (она уже про себя называла его по имени, но на внешний уровень это не выходило, и Гоша злился, а Лиза с удовольствием за этим наблюдала), Гоша вел себя непринужденно.

В общем, придраться было не к чему, поэтому формального повода прекратить общение не находилось. Ситуация развивалась по накатанной до лета.

Наконец был защищен диплом. И наступил отпуск! Ехать Лиза никуда не могла. Физически не осталось никаких сил. Неделю она просто спала. Даже несмотря на волшебную, безоблачную, неимоверно прекрасную погоду.

* * *

Телефон звонил уже давно. Лиза соображала, кто бы это мог быть. Если с работы, то ее, естественно, нет дома. Стёпка знал ее состояние и поклялся страшной клятвой на новом джойстике, что не вызовет ее на работу раньше срока и никому не сдаст: будет всем врать, что она умотала в Питер к подруге.

Лиза и впрямь собралась провести время у подруги, но за городом, на даче. И ждала, когда у Инки тоже начнется отпуск.

Телефон замолчал. Зазвонил сотовый. Ну, это уже проще — Лиза посмотрела на определитель: Дмитриев. Они не виделись уже недели три из-за всех этих заморочек с универом.

— Алё…

— Спишь что ли?

— Имею право, я в очередном отпуске.

— Везет некоторым. А я вот кручусь, как бобик. Костю с матерью на отдых отправил, а сам уже с ног сбился. И ты куда-то пропала.

— Я защищала диплом.

— Да ну? И теперь ты — дипломированный специалист?

— Дык, не то слово!

— Надо отметить. Как насчет покататься на «Sea-doo»? У меня дружбаны привезли новые водные мотоциклы, сегодня будут обкатывать на озере. Поехали, проветримся. А потом поужинаем.

— Типа вы меня приглашаете? И подарки будут?

— Обязательно.

— Тогда я согласна.

* * *

Почти всех этих людей Лиза уже знала. С кем-то пересекалась по работе, кого-то видела на фотографиях, которые ей часто показывал Дмитриев. Недавно она сделала для себя открытие, что, пожалуй, даже слишком много знает о его жизни: ей позвонила дмиртиевская секретарша и спросила, где Георгий Александрович. «В типографии», — без запинки выпалила Лиза и уже потом сообразила, что, по идее, секретарша и так должна быть в курсе…

Сидя в машине, она вяло подумала, как на ее появление отреагирует новая тусовка, даже хотела спросить об этом Гошу, но промолчала. В конце-концов, он взрослый мужик, если что-то делает, то за свои поступки отвечает.

Ее приезду никто не удивился: все были заняты исключительно новой техникой и снаряжением. Удивилась Лиза — она оказалась единственной барышней на берегу. Поняв, что мужикам не до нее, она переоделась в купальник, предварительно заставив Дмитриева достать из багажника туристический коврик, и ушла подальше вдоль берега, чтобы не мешал шум моторов, — загорать. Впервые за это сумасшедшее лето ей удалось просто полежать на солнышке.

Подходил Дмитриев и звал прокатиться на водном мотоцикле, но она отказалась: уже перегрелась на жаре и могла простыть в воде.

Лиза нечеловечески устала. Диплом пришлось писать без отрыва от производства, редакция разбежалась по отпускам. На нее свалилось сразу столько всего, что половину из того, что она делала, она делала на автопилоте. Похоже, после того, как все закончилось, у нее остался только автопилот. Голова не соображала совсем.

Дмитриев сидел рядом на песке и что-то рассказывал уже минут пятнадцать. Она посмотрела на него так, что он спросил:

— Надоело?

Лиза кивнула:

— Отвезите меня домой. Я умоталась до полусмерти. Спать хочу.

— А ужин?

— Ресторан я уже не переживу. Я могу находиться только в горизонтальном положении.

— Но есть-то ты хочешь?

— Хочу, но не могу. Я лучше завтра поем.

— Нет, ты поешь сегодня. К тому же я обещал подарок на «выпускной».

— Подарок давайте, а есть все равно не могу.

— Ладно, лежи, сейчас подгоню машину.

Лиза прямо в купальнике загрузилась на заднее сидение, положила под голову коврик, закинула ноги на тонированное секло и так и уснула.

— Вставай, приехали, — Дмитриев открыл дверцу и стоял с пледом в руках. — Заворачивайся, одежду я сам принесу.

— Это куда мы приехали?

— Ко мне домой.

— Н-е-ет, я не пойду. Чего я у вас забыла? Это вообще неудобно — жена в отъезде…

— Я долго тут буду, как дурак, с пледом стоять? Перед соседями неудобно. Подумают, что ты — пьяная.

— Ни за что. Где мои тапки?

— Стоят возле машины! Выходи я сказал!

* * *

На лестничной клетке верхнего этажа «сталинки» была только одна квартира. Лиза почти сразу нашла дорогу в холл, где в числе прочего стояли диван и телевизор, взяла пульт, сказала Дмитриеву: «Спокойной ночи», — и «вырубилась» под вечерние новости.

Отчетливо пахло коньяком. Потом еще запахло жареным мясом… Лиза открыла глаза: к дивану был придвинут журнальный столик и возле самого ее носа стоял бокал с тем самым, о чем она подумала. Мясом тянуло из-за барной стойки, которую она поначалу не заметила, и за ней, вообще где-то далеко, в самом углу зала спиной к ней стоял Дмитриев и, похоже, жарил. Лиза смотрела на эту картину как завороженная: мужчина за плитой, а она — перед телевизором на диване.

Это же была её самая прекрасная мечта!

Интерьер ей понравился: минимум мебели и много картин. Большинство авторов она знала, работы этих художников закупали музейщики. Лиза выпила немного коньяку, поискала глазами одежду и не нашла.

Да и ладно! Она уже почти привыкла к этому пледу. Тихо вышла в коридор, прошвырнулась до прихожей, заглянула в спальни и кабинет — одежды нигде не было. Пришлось вернуться в зал.

Дмитриев сидел на диване:

— Проснулась, спящая красавица.

— Мне бы еще одеться…

— В ванной комнате, на плечиках… Там же чистые полотенца.

— Как я сама не догадалась…

Лиза вернулась из ванной.

— А чего нос блестит?

— Блестит, значит, чистый! — радостно отрапортовала Лиза.

— Вижу, ты постепенно приходишь в сознание.

— Да, положительная динамика, определенно, намечается.

— Тогда прошу к столу!

— А где у нас стол?

— Конечно же, в столовой.

— Железная логика.

— А ты думала, я уже в маразме?

— Ну, что вы, вам до маразма еще лет пять или даже шесть…

— Слушай, как с таким языком ты еще не вся в побоях?

— А я ловко уворачиваюсь и быстро бегаю.

Перед тем, как сесть за стол, Дмитриев достал длинный футляр:

— Ты, как я понял, по «Parker» прикалываешься. Золотой «Parker».

— За-ши-бись! Приберегу для резолюций, когда стану главным редактором.

— Долго ждать придется. Твой шеф с места не сдвинется, пока не помрет. Так что пользуйся сейчас, а то заржавеет.

— У меня не заржавеет.

— Кстати, завтра уже наступило.

— Это вы о чем?

— Ну ты на пляже сказала, что поешь завтра. Уже можно.

* * *

— А вы отлично готовите. Представляете, мечта идиотки: я бы работала, а муж бы дома меня с ужином дожидался.

— Ну, какие проблемы? Я уже дожидался, пока ты проспишься.

— Не считается. Вы уже женаты, и я не с работы пришла. И вообще пора по домам. Утро скоро.

— Лично я — дома.

Что-то в этой фразе Лизе сильно не понравилось:

— Тогда я вызову себе такси, — она пошла к телефону.

Дмитриев отнял у нее трубку и обнял за талию.

— Лиза, оставайся.

— В каком смысле? И в каком качестве? У меня такое чувство, что вы чего-то не договариваете.

— Я же вижу, ты стала меня избегать после того разговора, — он уже обеими руками прижимал ее к себе. — Я всех разогнал, чтобы можно было поговорить спокойно.

— То есть вы отправили жену с сыном на Кипр, чтобы без отрыва от производства меня тут поиметь?

— Ты так это воспринимаешь?

— А как еще?

— И тебе ничего не говорит тот факт, что я привел тебя к себе в дом…

— Это не только ваш дом.

— Это мой дом! И я хочу, чтобы ты здесь осталась.

— До 25-го числа, пока жена из отпуска не вернется?

— Мы сейчас не об этом говорим.

— Именно об этом! Как я вообще на это повелась! Идиотка! Я еду домой, — она, наконец, вывернулась и отошла на пару шагов.

— Ну давай, если дверь откроешь.

— То есть, вы меня не выпустите?

— Нет.

— А с какой стати?

— А просто я — тиран и самодур. Давай поцелуемся.

— Закажите себе проститутку и целуйтесь с ней сколько влезет!

— Давай я лучше тебе заплачу, чтобы время на звонки не тратить.

— Вам пенсии не хватит оплатить мои услуги!

— Нахалка малолетняя! Мне всего сорок шесть недавно исполнилось!

— При вашей нервной работе год за три считается.

— Так! Я с тобой спорить не собираюсь! Давай пойдем в кабинет и спокойно все обсудим.

— Давайте я поеду домой, а потом мы как-нибудь встретимся и спокойно все обсудим.

— Лиза…

— Ты меня обманул! Целый год по ушам затирал! Я здесь не останусь!

— Похоже, разговор зашел в тупик. Не хочешь говорить нормально, оставайся здесь, живи в прихожей. Дверь я тебе не открою. Если что, ищи меня в кабинете!

* * *

Лиза сидела в прихожей на полу под дверью уже минут тридцать. Проверила сотовый: Женька не звонил. Правильно — она сама ему позвонила перед тем, как поехать с Дмитриевым на озеро: сказала, что выпила снотворное и ложится спать. Позвать Сашку с его «бойцами», чтобы вынесли тут дверь? Это вообще из рамы вон. Сама вляпалась, при чем тут Саня? И Женька, как пить дать, узнает.

Подошел Дмитриев, сел рядом.

— Я же просила при мне не курить. — Лиза смотрела в потолок.

— Терпи, раз договариваться не хочешь. — Гоша выпустил в потолок длинную струю дыма, снова затянулся. Оба принципиально смотрели в разные стороны.

— Зачем тебе весь этот дурдом? Трудностей в жизни не хватает? Или баб вокруг мало?

— Сам не понимаю.

— Так ты разберись сначала, а потом уже начинай мне руки выкручивать. Что вообще за методы? Затащил к себе домой, ключи спрятал… — Лиза, наконец, взглянула в его сторону.

— Простынешь на полу, пойдем отсюда.

Он поднялся сам, поднял ее, не удержался и просто впился ей в губы. Лиза не ответила.

— Ну почему ты такая упрямая?! — он встряхнул её за плечи. Потом поцеловал еще раз, безнадежно долго, так что у Лизы закончилось дыхание. — Почему ты молчишь?.. Не хочешь, не надо. Но из дома я тебя все равно не выпущу. Иди в Костину комнату. И не смотри на меня так: я тебя не трону.

Лиза проснулась в Костиной кровати. Гоша сидел без рубашки в кресле напротив и, похоже, выкурил уже несколько сигарет.

Было позднее утро. Почти день.

— Тебе звонили на сотовый, я отключил.

— И давно ты тут сидишь?

— Не помню, не спится. Я не знаю, что с тобой делать.

— Делай, что хочешь. Мне все равно.

— А пойду-ка я спать!

* * *

Лиза позвонила Женьке и сказала, что все в порядке — забыла заблокировать кнопки, и телефон случайно отключился.

— Домашний тоже случайно не отвечает? — уточнил Женя.

— Ты же знаешь, я трубку не беру, чтобы с работы не доставали.

— Я приеду в пятницу, что привезти?

— Всего побольше. Если дома не будет, я у Инки на даче. Там иногда сотовый не берет.

— Лады.

Лиза долго отмокала под душем. Ощущение тупика, в который она попала, не проходило. Впору было сесть и разрыдаться, но слез почему-то не было. Как всегда в минуты опасности, эмоции куда-то подевались. Было только чувство усталости.

Она вышла из ванной комнаты и услышала душераздирающий храп.

«Это что вообще такое?» — Лиза вошла в зал.

Это Дмитриев спал перед телевизором. — «Ни фига себе! Я теперь это вынуждена буду слушать что ли?! Лучше бы его дальше бессонница мучила…»

Видимо, вымотанный бестолковыми минувшими сутками, Гоша спал без задних ног.

Сначала Лиза попробовала найти ключи — дохлый номер. Бесполезно было даже пытаться проверить все ящики, не говоря уже о карманах, сумках и т.п.

Потом она пыталась почитать, потому что компьютер в кабинете стоял на пароле и до игрушек было не добраться. Храп доносился и в кабинет, несмотря на закрытую дверь.

Лиза несколько раз подкрадывалась к Гоше и хотела как-нибудь повернуть его на бок, но каждый раз пугалась, что он спросонья затащит ее в постель. Пару часов она надеялась, что привыкнет к этим звукам, но под конец поняла, что дошла до ручки:

— Блядь! — Она захлопнула книгу, которая уже минут пятнадцать, как замерла на семнадцатой странице. — Как дура хожу здесь кругами! Нет, лучше я его прикончу, чем сама с ума сойду!

Она взяла в спальне подушку, подошла к Дмитриеву и положила ее ему на лицо. Прижала. Храп прекратился. Лиза осторожно заглянула под подушку:

— Убийца… — Гоша покатывался со смеху. — С кем я связался!

— Ты — живодер! Тебе надо строить спальню со звукоизоляцией!

— Иди сюда, — хотя, идти уже никуда не требовалось. Лиза даже не поняла, как оказалась между ним и спинкой дивана. — Сдаёшься?

— Ни за что, я тебе жестоко отомщу…

— Можешь начинать прямо сейчас.

— Нет, оставлю на потом. Месть — это блюдо, которое подают холодным.

— Знаешь, я уже на все согласен, ты меня доканала.

— То есть, ты не против, если я тебя изнасилую?

— Да! То есть, нет. В общем, тебе ни в чем невозможно отказать.

— Ладно, учти, ты сам согласился.

* * *

— Знаешь, что самое гнусное в этой истории? Если он захочет, то перекроет мне все ходы и выходы. У него весь город — знакомые. Меня ни в одну газету не возьмут, и на телевидение тоже. Они же все из одной кормушки едят, знают друг друга сто лет. Если я с ним поссорюсь, останется только паковать чемоданы.

— Тогда зачем ты вообще с ним связалась? Могла бы не ходить к нему. Кофе можно выпить где угодно.

— А затем, что я не хочу до пенсии бегать по пресс-конференциям. Наш редактор — ублюдок — мне никуда выхода не дает. Пиши, Лиза, про культуру — все равно никто не читает. Он, знаешь, что сказал? «Ты должна ходить по конторе в мини-юбке и вдохновлять мужиков на работу, а ты еще и пишешь!» Кретин! Пединститут с тройками окончил — это же еще надо было постараться! Планерки, знаешь, как проходят: «кукушка хвалит петуха». Ни слова по делу, сплошной словесный понос. Я у Гоши сижу по полдня — хоть что-то понимать стала, как газету делать. Как с типографией разговаривать, откуда бумага берется. И вообще у него там все по-военному. Планерки — не чета нашим. Он своих журналюг так построил, что они ему даже перспективные планы пишут на три месяца вперед: кто какие темы предлагает. А мне он макеты периодически дает посмотреть, тоже интересно.

— Ты, извини, конечно, но я тогда не понимаю, в чем проблема? Он тебе нужен. Ты, как выясняется, тоже ему нужна (правда с другой целью). Считай, что все в порядке.

— Я тебе говорила: он — бабник. Я затягивала время, как могла, он перешел к активным действиям. Сейчас он своего добился. Еще немного поиграет, и ему это надоест. Какая будет развязка, понятия не имею. У него сын — мой ровесник. Ему меня переиграть — не фиг делать.

— А если это любовь?

— Да ну. Где ты ее вообще видела?

— А Женька?

— Скоро приедет. Я сказала, что мы у тебя на даче.

— А Дмитриев?

— Я взяла тайм-аут до 25-го. Вот вернется его жена, посмотрим, что он сделает. Трубку я не беру, где меня искать, он не знает.

* * *

Выходные на даче прошли отлично. Женька заехал к Лизиным родителям и привез Спифтрика. Те, правда, не хотели отдавать Пифа на дачу, привыкли к нему. Мама специально позвонила и долго пылесосила Лизе мозги:

— Ты его там не мучай. А то придумаешь опять какие-нибудь дрессировки. Он и так возбудимый, ножку у дивана почти отгрыз.

— Мам, ну это собака, ты чего от него хочешь? Ему бегать надо, двигаться, с собаками драться. Он же — кобель.

— Он еще маленький. И корми его регулярно. Только этот сухой корм не покупай: у собак от него мочекаменная болезнь развивается. Лучше мяска отвари.

— Я лучше себе мяска отварю! Все, мам, у меня батарейка садится.

В понедельник рано утром Женя отбывал по делам до следующей недели. Лиза тоже встала ни свет ни заря и болталась, как ежик в тумане, у него под ногами, пока он собирал вещи и приводил в рабочее состояние машину.

— Ну что ты маешься? Иди спать.

— Нет, я тут еще немного на веранде посижу. Давай попьём чаю с печеньем.

— Только быстро.

— Давай Инку разбудим, пускай тоже чаю попьет!

— Тебе обязательно всех надо на уши поставить? Тогда давай я включу сигнализацию — поднимем весь поселок.

— Ну чего ты вечно злой?

— Я добрый, просто тороплюсь. Наливай уже чаю.

— Ой, надо Пифа с грядки прогнать, а то он жрет немытую морковку! Научился выкапывать, гад!

— Этот дурдом никогда не кончится… Лиза, пусть он ест, что хочет. Потом закопаешь, чтоб не видно было.

— Вы тут чай без меня пьёте?

— Вот, я же говорила, надо Инку разбудить.

— Ой, Пиф опять морковку выкапывает! Спифтрик! Фу! Иди ко мне! Хочешь конфетку?

— Я хочу!

— Все, девчонки, я пошел, — Женька по дороге вытащил грязного Пифа с грядки и вручил Лизе, которая сопровождала его до машины. Поцеловались, разошлись.

* * *

В среду выяснилось, что Лиза рано радовалась.

Когда они, сидя с Инкой на веранде, приступили к поеданию второго салата, к воротам подкатила незнакомая машина.

— Гости? Ты звала кого-нибудь?

— Нет. Я бы сказала, — опешила Инка.

— Может, к соседям.

— Не думаю. Это Дмитриев.

— Кто?! — Лиза резко развернулась. — Вот это номер!

Из машины действительно вышел Гоша и помахал ей рукой.

— Придется идти. Черт знает, что такое. Извини, что так вышло.

— Да ладно, не переживай. Зови его сюда, если что.

Лиза вышла к ограде.

— Не ожидала?

— Нет.

— А я пришел.

— Как ты меня нашел?

— Познакомился с твоей мамой. Привез два килограмма мяса для собачки. Сказал, что мне по дороге. И это сущая правда.

Спифтрик уже несся знакомиться с новым человеком.

— Мы завтракаем. Если хочешь, присоединяйся.

— Хочу. Ни разу с тобой не завтракал.

* * *

Инка деликатно взялась сама вымыть посуду. Лиза с Дмитриевым остались за столом. Помолчали.

— Я был неправ?

— Я тебя боюсь. Ты, как бы это сказать… Мне кажется, ты себя временами не контролируешь. Ты даже не слышишь, что я тебе говорю.

— Кто бы говорил… Я чуть ли не сутки тебя уговаривал, как мальчишка.

— Ты меня двое суток из рук не выпускал. Нельзя же так вцепляться в человека!

— Я целый год себя сдерживал. Извини, тут сорвался. Иди ко мне, — он перетянул Лизу к себе на колени. — Так уже проще разговаривать, да?

— Нет, так вообще разговаривать невозможно…

— А поехали на речку! Я сегодня никуда не тороплюсь. Надеюсь, твоя подруга на нас не обидится.

— Что ты сказал маме?

— Я привез для тебя пригласительный на юбилей Юркиной телекомпании. Помнишь, на пляже тебе воду наливал?

— Да знаю я его. Несколько раз писала про его контору.

— Поедем?

— Дашь честное слово, что на речку?

— Дам. Ну, может быть, потом заедем куда-нибудь…

— Кстати, что за тачка? Я ее раньше не видела.

— Это Костина. Взял, пока он в отъезде. Несерьезная машина — только в аптеку за презервативами ездить.

— То есть, ты уже оттуда?

— Просто читаешь мои мысли.

На речке Дмитриев снова не отпускал ее ни на шаг.

— Гоша, отцепись от меня! Я не могу, чтобы меня как болонку, все время таскали под мышкой.

— Тогда ложись ко мне под бок.

— Я не могу, когда ты руку сгибаешь, мне бицепс шею пережимает.

— Тогда ложись сверху.

— Тогда — лицом вверх, а то у меня уже губы посинели…

— Тогда посинеют уши. Как минимум, одно ухо посинеет. Молодежь хлипкая пошла…

— Нас медицина спасала, а у вас был естественный отбор: выживали сильнейшие.

* * *

— Ты же сказал, весь день свободен! — С пляжа Гоша направился на телевидение.

— Хочешь строганины из семги? У Юрки в морозилке всегда свежая семга.

— Спрашиваешь… Я вообще проголодалась.

— Потерпи до вечера, — Лиза сидела в коротких шортах, сложив босые ноги на переднюю панель. Гоша гладил ее коленку.

— Я в смысле поесть.

— Заедем по дороге в магазин. Мне, правда, надо с Юркой кое-что срочно обсудить. Ты знаешь, что их собираются купить?

— Юрка продает компанию?

— Ты меня невнимательно слушаешь: нашлись желающие скупить их акции. Помнишь, полгода назад рядом с их офисом застрелили депутата? У него был крупный пакет их акций. Юрка пытался выкупить его у вдовы, но ей кое-кто предложил значительно больше.

— А кому они понадобились? У них вещание — три плевка — областной центр и пригородные поселки.

— Поверь мне, этого вполне достаточно.

— Так они могут уже сейчас вой подымать.

— Про депутата забыла? Жить-то хочется. Вот Юрка и пытается договариваться. Специально этот юбилей затеял, чтобы нужных людей собрать, — они подъехали к супермаркету.

— Мне: белый батон, красную икру и сливочное масло. И фисташки.

— Выпьешь что-нибудь?

— Зеленый чай с жасмином. Листовой.

* * *

— Гош, а ты уверен, что мне надо присутствовать на этом юбилее?

— Да. Там будут разные влиятельные люди: помелькаешь, познакомишься. Пора взрослеть, девочка.

— А что мне надеть?

— Вопрос по существу. То, в чем ты шляешься по своим ночным клубам, не подходит. Поедем в магазин.

— Я не шляюсь! Я хожу туда работать…

— Не хочешь в магазин.

— Ладно, по клубам я шляюсь…

— Люблю покладистых.

— В таком случае, я — женщина твоей мечты. Покладистость — моя главная добродетель.

— Да уж… До сих пор подушек по ночам пугаюсь!

* * *

— Девушка, ты как сюда попала? — Лизин главред Попов (в междусобойчике — Анатолик) явно не ожидал увидеть ее на этой «встрече в верхах». Она ткнула ему в нос пригласительный:

— Забыли, Анатолий Маркович? Я же освещаю вопросы культуры. Не могла пройти мимо этого крупного культурного события.

— Степан сказал, что ты в Питере.

— Вчера вернулась, и, как выяснилось, удачно: сразу на пьянку попала.

— Ты ж не пьёшь.

— Зато я ем. Передайте тарелочку с рыбой, пожалуйста. И салфетки.

Дмитриев упорно не замечал Лизу. Распинался перед двумя тетками из администрации. Сначала Лиза не обратила на это внимания, а потом стала злиться. Когда ее уже почти переклинило от бешенства, она с ужасом поняла: это — ревность!

На ее счастье в зале оказался руководитель информационно-аналитических программ ГТРК (злые языки окрестили его главным пиарасом). У Сержа она проходила телевизионную практику, а потом делала молодежную программу. Тот был не дурак пофлиртовать, поэтому Лиза быстро довела его до необходимой кондиции — телевизионщик нежно обнимал ее за плечи и что-то шептал на ушко. Не подействовало.

«Отбой! — скомандовала себе Лиза. — Пора отсюда сваливать. Кому надо, я уже поулыбалась. Пойду на работу и доведу кого-нибудь до «белой горячки»: отмечу возвращение из отпуска. Они его надолго запомнят».

* * *

На выходе ее перехватил Юра — хозяин вечеринки.

— Ты куда так быстро намылилась?

— Детское время вышло. Иду смотреть «Спокойной ночи, малыши».

— Тогда перед сном подумай над моим предложением. Мы будем делать обзоры прессы. Я тебя приглашаю вести эту программу.

— Спасибо. Я даже думать не буду, сразу соглашусь.

— Тогда приходи во вторник, обсудим детали.

— До встречи.

Лиза с крыльца высматривала редакционную машину — наверняка Попов проторчит здесь еще часа полтора, можно попросить водилу отвезти ее в контору. Надо успеть, пока оттуда все не расползлись по домам.

Она уже направилась к конторской «Волге», когда кто-то поймал за локоть:

— Куда торопишься? — улыбочка у Дмитриева была ехидная.

— В редакцию. Решила досрочно выйти из отпуска.

— А что так — на ночь глядя?

— Соскучилась по работе.

— Подвезти?

— Не стоит, я на служебной.

— А я все-таки настаиваю, — Гоша уже «отбуксировал» ее к своему джипу. И даже открыл дверцу.

— Не поеду.

— Ты хотя бы загляни в салон.

— Чего я там не видела? — Лиза все же не удержалась и посмотрела на заднее сидение. — Фомка!

Когда они ездили покупать костюм, в соседней витрине Лиза увидела огроменного белого медведя. Она еще несколько минут проторчала перед этим магазином, пока Гоша расплачивался и разговаривал с каким-то знакомым. В детстве она раз сто перечитывала книжку Чаплиной «Фомка — белый медвежонок». Но в ее детстве таких игрушек не делали. И вот — такая встреча. Лиза уже несколько дней мучилась сомнениями, купить ли Фомку — игрушка была не дешевая. Можно было попросить Женьку, но вся эта история с Дмитриевым выбивала ее из колеи. Наверное, ее мучила совесть. А тут — раз! — и конец мучениям. Медведь дожидался ее в машине.

— Ну что, младшая группа детсада, кататься поедем?

— Ага.

Уже в машине Лиза спросила:

— Знаешь, какое предложение мне сделал твой дружбан?

— Теряюсь в догадках…

— Вести обзор прессы. Я согласилась. Интересно, Сержик обрадуется? Когда я у него стажировалась, он отказывался выпускать меня в эфир. Говорил, станешь постарше, пострашнее, тогда можно будет мордой торговать. Наверное, всё…

— Что «всё»?

— Постарела, пострашнела…

Дмитриев так резко затормозил, что она ткнулась носом в спинку переднего сидения:

— Ты чего?

— Ну-ка, высунься поближе. Да нет, ничего еще, — и чмокнул Лизу в нос.

— Вы с акциями разрулили?

— Так быстро подобные дела не решаются. Может, вообще не разрулятся. Ты как смотришь на то, чтобы продать мою газету?

— Косо смотрю.

— Тогда подождем еще немного.

* * *

Неумолимо надвигалось 25-е. И все это чувствовали, только не понимали, в чем дело: Лиза побила все личные рекорды по дестабилизации обстановки. Она все же вышла на работу раньше, чем планировала (сидеть на даче, сложа руки, — ни за что!).

К тому же ей стало жалко Инку: у той отпуск, а тут она со своими любовями. Заставлять подругу врать Женьке, «разводить» Дмитриева, в общем, втягивать ее в свои разборки, она категорически не хотела. Инне и так пришлось выслушать за неделю все претензии, что накопилось у Лизы к мужскому полу за последнюю пятилетку. Но обе прекрасно понимали, что все это — не по адресу.

Вообще, при всех своих недостатках, Лиза, как она считала, имела по крайней мере одно достоинство. Она старалась беречь чувства своих близких. К счастью, их было не так уж много, иначе ей было бы трудно сдерживаться. И так-то не каждый раз получалось. Но она честно пыталась…

Инка была первой девчонкой, с которой Лиза по-настоящему подружилась. Причем, как водится, взяла инициативу на себя. Они познакомились на подготовительных курсах в художественном училище. Лиза ходила туда уже третий год, а Инка только поступила. И первое, что привлекло Лизино внимание — эта застенчивая девчонка училась в лучшей физмат-школе области. А вот рисовать она начала не так давно, поэтому, конечно, по спецам у нее не все ладилось.

Казалось, Инна была полной Лизиной противоположностью. Кто-то когда-то рассказал ей, что такое хорошо и что такое плохо, как можно поступать и как нельзя. И Инна старалась делать все правильно: слушаться старших, делать, что скажут, уметь готовить, хотеть замуж. В общем, быть примерной девочкой, которую потом примерный мальчик возьмет в жены, и у них пойдут примерные дети.

Ее не пугало даже то, что практика постоянно расходилась с такой хорошей теорией. Уже случавшиеся неудачи веры в устои не поколебали, но привели к тому, что Инна стала очень замкнутой девочкой. Однако Лизу подобные мелочи не волновали. Ей довольно быстро удалось втянуть склонную к послушанию Инку в несколько вполне невинных хулиганских выходок, и той, как ни странно, понравилось.

Они стали вместе сочинять сценарии для студенческих капустников (у Инки было потрясающее чувство юмора), «низводить и курощать» парней-старшекурсников, ставить, как выражалась Лиза, «психологические этюды» над педагогами. В общем, у Инки и Лизы началась обычная подростковая проверка мира на прочность: кто — кого?

* * *

В конторе первой жертвой Лизиного настроения пал, как водится, Степа. Было уже довольно поздно, около десяти вечера, но полосы в типографию перегнали только с полчаса назад. И то, можно сказать, рано, учитывая лето, отпуск главного редактора и общую расслабуху.

— Опять в комп пялишься? Сколько можно? — Лиза пришла уже на взводе.

Степа, привычный к резким перепадам ее настроений, не отреагировал: при обычном раскладе, этим мелким наездом дело и закончилось бы. Дальше можно было обсуждать что угодно в нормальном режиме. Но не в этот раз.

— Ты меня слышишь? Сними, блин, наушники, когда я с тобой разговариваю!

Первый зам главного редактора с детства мечтал стать летчиком-испытателем. Но по состоянию здоровья прошел только на журфак, поэтому с появлением компьютерных симуляторов «фанател» по «леталкам». Соответственно, сидел в наушниках, вцепившись в навороченный джойстик и вид имел аутичный. Очевидно, бился с кем-то по сети.

Лизе, чтобы выйти из себя, этого оказалось достаточно. Она выдрала игрушку из рук своего непосредственного начальника и долбанула джойстик о батарею. Степа, наконец, вышел из ступора и заорал:

— Ты окончательно спятила?! Я, как дурак, тебя прикрываю перед Поповым, вру ему каждый день, а ты объявляешься со своим ё…м на какой-то пьянке — и все насмарку. Я тут уже третий день е…сь без Анатолика с нашими гребаными журналистами. Ему хули — уп…ал в отпуск в Израиль, а я — вытаскивай их из вытрезвителей! Художник, жопа, упился в дугу и под столом в баре валялся сегодня с трех часов. Подгадал, сука, когда номер сдавать надо. И ты еще прилетела — разбор полетов устроила! Чем тебе джойстик помешал?!

— Жалко джойстик? Я куплю тебе новый. Завтра. Ты сам не будь тряпкой! Какой из тебя на хер руководитель! Он тебя оставил замещать с правом подписи?

— Ну конечно.

— Тогда завтра с утра кадры пусть пишут докладную о прогуле, ты на основании этой бумажки увольняешь художника.

— Попов — его дружбан, он его восстановит!

— Да, и ради этого он в срочном порядке прилетит из Израиля! Не пори чушь. Он его, конечно, восстановит, но только через месяц, когда вернется. Зато ты этот месяц проведешь спокойно: я тебе пришлю девочку — очень хороший художник. Заметь, не пьет. Ей надо подработку на время отпуска, деньги нужны. Заплатим ей гонорары из «черных», сэкономим на зарплате. Так и скажешь Попову в свое оправдание: экономил, блин. А журналюги сами напугаются, что ты их тоже под горячую руку за пьянку вышибешь.

— Как же, запугаешь их…

— Я пущу слух, что телевизионщики под сокращением ходят, и поэтому к нам уже очередь строится. К тому же у нас практиканты давно землю копытами роют, хотят чего-нибудь написать, пока их с журфака не вышибли. Как тебе мой план?

— Обоссаться! А если не прокатит?

— Тогда можешь разбить любую игрушку в моем кабинете. Только не кошку! Я ее сама слепила и расписала.

— А что за слухи о сокращении? Это правда?

— А что за слухи о моем ё…ре?

— Предлагаю честный обмен.

— Ты — первый.

— Тебя видели с Дмитриевым. Подробности уже обсасывают.

— Папарацци херовы! Ладно. У телевизионщиков, действительно, терки, но не по поводу сокращений, а по поводу собственности.

— А если Попов после таких выкрутасов меня с должности попрёт?

— Кто у него тогда работать будет? Его кореша запойные? Сам он тоже не патриот: после шести вечера пойди, найди его в редакции. Ты тут один, как перст, все на себе тащишь. Поорет для порядка и спустит на тормозах.

— Слушай, твой новый, как он хоть в постели?

— Охренел? — Лиза покрутила пальцем у виска. — Решил сменить ориентацию? Так поздно: место зобито.

— Просто кое-кто гнал полгода насчет его сына.

— А ты хотел, чтобы я тебе во всем призналась?

* * *

Художник был уволен на следующий день в час тридцать пополудни: он умудрился явиться именно к этому времени. При других обстоятельствах этот факт остался бы незамеченным (все так на работу приходили, кроме бухгалтерии, отдела рекламы и замредактора), но тут пришелся кстати: опоздание, пьянка и прогул.

Лиза была почти счастлива.

Далее на очереди стояли собкоры. Надавав кучу заданий срочно вызванным в редакцию практикантам (всё через Степу, ессно), она факсом от лица редколлегии информировала всех, что новостные материалы принимаются по газетным дням до трех, срочные — до шести, материалы на внутренние полосы — по предварительным заявкам до трех. Все, что поступит позже указанного срока, в газету не попадет никогда и ни при каких обстоятельствах.

Она принялась ждать. Результат превзошел все ожидания. Через неделю в газете стояли материалы кого угодно, только не собкоров. Пока те спохватились, что гонорары уплывают в неизвестные руки, было уже поздно — практикантам понравилось. Лиза надоумила Степку выдавать гонорары каждую неделю на планерках. И отмечать лучшие материалы премиями (деньги не бог весть какие, а приятно).

Контора стояла на ушах. Мало кто догадывался, откуда ветер дует. Думали, у Степки съехала крыша на почве внезапно открывшейся свободы действий.

До Дмитриева тоже докатились слухи о невиданных репрессиях в вотчине его коллеги и соседа по даче Попова. Но попытки узнать что-нибудь от Лизы заканчивались ничем. С ним она была тиха, грустна и, против обыкновения, молчалива.

Прошли пробы на телевидении. Для программы начали делать заставку и декорации. Гоша пропал из поля зрения на восемь дней, затем снова появился. Сказал просто, что семья вернулась из отпуска: жена выразила желание пожить на даче, Костя — у своей постоянной подруги.

Лиза ушам своим не поверила: плацдарм оставался свободен.

Огорчало одно: из отпуска вернулся редактор. Устроил большую головомойку Степке (но Лиза открыто поддержала все «Степины» реформы на планерке), восстановил статус-кво с собкорами, снова принял на работу художника.

Жизнь постепенно налаживалась.

Свой первый опыт по наведению порядка в редакции Лиза сочла удачным. Времени, конечно, было мало, чтобы получить устойчивый результат, тем не менее еще с месяц творческий состав газеты с перепугу придерживался установленного ею графика.

Степка обвинял Лизу в том, что она поссорила его с товарищами по работе, и что Попов теперь смотрит на него с большим подозрением — уж не вырастил ли себе под боком конкурента. Лиза посоветовала пойти к шефу с пузырем и напиться по-взрослому. Совместные пьянки всегда укрепляют мужскую дружбу. Степка так и сделал.

* * *

Посреди этого массива запланированных и незапланированных, но, в целом, предсказуемых событий, выдался один день, который Лиза изо всех сил старалась забыть.

Как всегда, разговор затеяла мама, когда Лиза заскочила к ней пообедать.

— Доча, а кто это приезжал с пригласительным? Такой красивый мужчина. Я его где-то видела. Он не с телевидения?

— Не обращай внимания, это наш новый водила.

— На такой дорогой иномарке? Да и вообще не похож…

— Это ему кто-то покататься дал, наверное. А так он простой работяга. Ну единственное, экстерьер нормальный.

— А он сказал, что журналист.

— Мам, ну не доставай меня. Журналист, не журналист. Какая разница?

— Ты совсем ничего мне о себе не рассказываешь. Я не знаю, с кем ты живешь, как…

— А ты уверена, что хочешь знать, как я живу? И особенно, с кем.

— Я же твоя мать. Я тебя растила не для того, чтобы ты сейчас вот так… — Мама заплакала.

— Мам… Ну, мам… Я же не потому что… А просто сама не знаю.

— Даже фамилию не знаешь, даже не можешь на простой вопрос по-человечески ответить.

— Дмитриев. Я с ним сплю. Он — главный редактор. У него рекламное агентство и газета. Жена, сын (мой ровесник). Вот… И ты его видела у меня на картинке. Помнишь, такой удачный был портретик. Я его с фотки «дернула»: на просмотр надо было что-нибудь сделать по рисунку. А натурщиков, как всегда, не было.

— А как же Женя? Ведь вы же помирились.

— Ну вот, я так и знала. Я уже сто раз зарекалась тебе что-то рассказывать. Я не могу тебе объяснить свою жизнь, потому что сама в ней ничего не понимаю. А ты тем более не поймешь. Что ты видела? Всю жизнь прожила замужем, не работаешь, смотришь свои сериалы…

Когда Лиза пошла работать, они с отцом решили, что маме лучше сидеть дома: начались проблемы со здоровьем, да и зарплата себя не оправдывала.

Лиза неожиданно для себя по-детски горько разрыдалась. А потом начала со слезами, всхлипами, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, рассказывать маме все свои злоключния.

— Как он может: взрослый человек, связался с ребенком! Я позвоню и поговорю с ним.

— Мам, о чем говорить? Я для тебя — ребенок, а для него я не знаю, кто. И с Женей не все так просто. Он ведь не торопится разводиться. И он дочку свою любит. А ее ненавижу. Не видела никогда, а ненавижу.

— Господи, а при чем здесь ребенок? Она ведь не виновата.

— Виновата! Уже потому что живет на свете, виновата!

— Тебе нельзя оставаться с Женей. Ты никогда его не простишь.

— А с кем мне оставаться? Наедине со своей печалью? Мне того года хватило, когда я чуть с тоски не сдохла. Нет, мама. Я уже научилась играть в эти гнусные взрослые игры. Мне уже нравится.

На следующий день Лиза привезла и оставила в своей бывшей детской на диване огромного белого медведя:

— Он мешает мне думать.

* * *

— Убери кусачки!

Лиза пыталась сделать Дмитриеву маникюр. Методом шантажа и угроз его удалось заставить подержать руки в ванночке с теплой водой, и даже намазать их кремом (хотя он при этом долго ругался, и согласился на эту процедуру только после того, как Лиза дала ему понюхать крем и убедила, что тот не пахнет). Он почти не сопротивлялся, когда Лиза взялась отодвигать кутикулу заточенной апельсиновой палочкой (пришлось, правда, чуть-чуть побороться). И вот теперь, когда оставалось доделать всего ничего, Гоша уперся:

— Убери, я сказал, кусачки. Никакого маникюра.

— Почему?

— Меня мужики со свету сживут, если увидят с маникюром.

— Я чуть-чуть подрежу, никто ничего не заметит.

— Я не педик какой-нибудь.

— У тебя устаревшие взгляды.

— Я сам устаревший. Я и так уже две недели не бреюсь из-за тебя.

— Тебе очень идет. У меня есть хороший мужской мастер, она будет подстригать тебе бороду.

— У меня все лицо чешется. Пойду бриться.

— По-твоему, лучше, когда я хожу с ободранным носом? У тебя не щетина, а наждак натуральный. Не буду с тобой целоваться! — она демонстративно отшвырнула щипчики и отодвинулась.

— А что будешь? — Гоша сгреб ее в охапку и усадил к себе на колени, нос к носу.

— Ничего не буду. Уйду в монастырь.

— В мужской, как всегда? — и поправил Лизе челку.

— Да! Я тоже придерживаюсь традиционных взглядов.

Разбудила мама:

— Лиза, срочно приезжай!

— Зачем?

— Женя приехал.

— … … …

— Прекрати ругаться!

— Извини. Ты откуда звонишь?

— Из телефона-автомата. Он заехал к тебе, тебя нет. Приехал к нам. Я сказала, что у тебя снова болит голова, и ты ночевала у нас, а сейчас уехала в больницу. Он собрался ехать за тобой, но я его усадила обедать. А сама вышла с Пифом, из дома звонить не стала.

— Молодец. А который час?

— Двенадцать доходит.

— Я уже еду.

— Куда, если не секрет? — вообще-то Лиза думала, что Гоши рядом нет. Спать с ним она не могла, даже если захотела бы: храп Лиза органически не выносила. Дмитриев, конечно, ворчал, но, в принципе, почти согласился ночевать в кабинете. Тогда в Костиной комнате она его не слышала. Поскольку от мамы скрывать эту связь уже не было необходимости, Лиза дала ей домашний телефон Дмитриева: в Костиной комнате стоял аппарат (она уже прозвонила все кнопки с памятью: там были друзья, две бабушки и какая-то Марина).

— К маме, у нее там… очередной конец света.

— Что-то серьезное? Поехать с тобой?

— Не думаю, она вечно делает из мухи слона.

— Давай отвезу.

— Дольше машину из гаража выгонять, я на маршрутке скорее доеду. У тебя есть лейкопластырь?

— В аптечке на кухне.

— Достань, пожалуйста, а то я до шкафа не дотягиваюсь.

— Зачем тебе?

— У меня мозоли…

В маршрутке Лиза прилепила два кусочка пластыря с ватой на спину, с двух сторон чуть ниже шеи. Женька должен был поверить, потому что ей довольно часто делали такие уколы, чтобы снять болевой синдром.

Мама сидела на скамейке возле подъезда, Пиф носился с соседской собакой, но когда почуял Лизу, кинулся к ней целоваться.

— Мама, ты почему на улице? — она присела рядом.

— Тебя дожидаюсь. Я боюсь домой идти. Вдруг скажу что-нибудь не то. Вы тогда совсем разругаетесь.

— Да уж, попала.

* * *

Женька по привычке пристроился в ее комнате на подоконнике. Когда-то ноги не доставали до пола. Но после девятого класса он так резко вымахал, что теперь удобнее было прислоняться к нему «пятой точкой».

Он снова ждал Лизу. Неизвестно откуда. И неизвестно зачем. Просто привык ждать. И ему не надо было никаких объяснений.

Лиза пришла. Он молча ее обнял и долго стоял, упираясь подбородком в ее макушку.

Давным-давно, когда Женька впервые обнаружил, что выше Лизы почти на целую голову, та затеяла меряться ростом: никак не хотела верить, что «стала такая маленькая». Замеры с линейкой на дверном косяке привели ее озверение: «Что-то здесь не так, наверное, линейка кривая». Женька не понимал, из-за чего вообще весь этот кипеш: подумаешь, вырос. Все растут.

Тогда-то он предложил просто померяться ростом перед зеркалом: притянул Лизу к себе и положил подбородок ей на макушку. Лиза застыла так на несколько секунд в оцепенении, потом поставила свои ступни на его и сказала: «Ну вот, и ласты у тебя длиннее». Потом развернулась и они впервые поцеловались.

…Лиза могла отлично спрятать что угодно за словами, поэтому разговаривать было бессмысленно. Он ведь и так знал каждую черточку в ее лице. У нее кто-то есть.

На ее диване поселился большой белый медведь. Он его тоже видел в магазине, но замотался и не успел купить. А этот кто-то успел. Лиза с детства мечтала о такой игрушке, значит, сама не стала бы покупать — это должен быть подарок. Если не сказала ему, значит, попросила того, другого (сам он ведь знать не мог). И этот другой где-то рядом. А он, Женя, за двести пятьдесят километров. Значит, какие у него шансы?

У Лизы зазвонил сотовый:

— Да… Обычная ерунда. Потом расскажу… Не знаю ещё. Я позже позвоню…

— Как ты себя чувствуешь? — чтобы хоть что-нибудь сказать, спросил Женя.

— В принципе, нормально.

Отец еще вчера уехал на дачу. Мама засобиралась к тете Наде. Понятно, чего она добивается. Лиза закрыла за мамой дверь. Отодрала пластырь: не пригодился. Ну и прекрасно, зато ничего не надо «кроить».

Снова позвонил Дмитриев:

— Ты скоро приедешь?

— Да, жди меня.

— Кто это? — Женя, конечно, не рассчитывал, что она сейчас ему все расскажет. И, главное, не хотел этого. Но не удержался.

— У меня уже есть планы на сегодня.

— Твои планы могут пару часов подождать?

— Могут, только давай лучше поедем ко мне.

* * *

К Дмитриеву она вернулась вечером.

— Ты куда исчезла? Я тебя жду, даже за сигаретами не могу выйти.

— Курить вредно.

Он приходил в ярость, когда она так вот запросто от него отгораживалась. И было не понятно, то ли это какая-то нечеловеческая расчетливость, то ли невероятный инфантилизм. А он-то уже давно пребывал в уверенности, что такой ерундой его не прошибешь.

— Ну-ка, иди сюда! Можешь объяснить, что происходит?

Лиза впервые обняла его сама. Прижалась и задышала под ключицу. Он тяжело вздохнул:

— Отмороженный ребенок…

Гоша отнес ее в кабинет и усадил на диван:

— Хочешь арбузик с медом?

— Хочу к тебе, — Лиза обхватила его шею руками, прижалась к ней лицом, как будто хотела спрятаться от всего на свете.

— Ты моя сладкая девочка, — он гладил ее по голове. — Думал, никогда этого не скажешь. Иногда мне кажется, что у тебя вот здесь, — он поцеловал ее в лоб, — счетно-вычислительная машина.

— А мне всегда кажется, что ее там очень не хватает.

— В жизни иногда приходится совершать иррациональные поступки. Не надо себя за это обвинять.

— Ты правда так думаешь? — она прямо посмотрела ему в глаза.

— Я правда так делаю. Ты вот из меня веревки вьешь, а я терплю.

— Ну ладно, — после короткой паузы тоже вздохнула Лиза. — Сбрей бороду…

— Дурочка…

* * *

Лиза вернулась из клуба часа в три — обычно они с фотокорм брали такси на двоих. Питерская группа «Колибри» привела ее в восторг. Хотя она, в принципе, была человеком, не склонным к восторгам. Может, так на нее влиял Питер — город, где учился в университете ее дедушка, которого она никогда не знала. Или сам Питер, с которым она как следует так и не познакомилась (несколько поездок — не в счет). Она полюбила этот город с первого взгляда, без всяких условий, как если бы это был любимый человек.
Она долго болтала с «колибрями» в гримерке (одна из их — точно туберкулезница, сделала для себя вывод Лиза), потом прискакала к Гоше домой и намеревалась немедленно его разбудить. Молчать в такие замечательные моменты ей было невмоготу.

Гоша сидел за столом в кабинете.

Похоже, еще не ложился.

Лиза села в кресло у него за спиной и вся влезла под свитер (раньше это было не так просто, а сейчас трикотаж уже растянулся), поцеловала в спину.

Он погладил ее по ноге, и похоже, снова уткнулся в бумаги.

Вообще-то утро было их временем — когда Гоша уже проснулся, а она еще не заснула. Днем выкраивать время для свиданий было сложно, выходные они (за редким исключением) проводили раздельно, каждый в своей компании.

— Что-то не так?

— Всё не так… Перебирайся ко мне на колени. Как «Колибри»?

— Отвал башки! Жаль, ты в клубы не ходишь. Ты совсем не ложился?

— Вздремнул пару часиков.

— Ну расскажи, в чем дело. Может, я что-нибудь придумаю.

— Да что ты придумаешь, девочка моя маленькая? Тут другие игры.

— Что за бумаги?

— Список акционеров.

— Чьих?

— Юркиных.

— Накат продолжается? И ты здесь?!

— А то... Закрой папку: ни к чему такими делами голову забивать.

— Считаешь меня умственно отсталой? Тогда, фантазии на уровне бреда. Вольдемар уже свой пакет загнал? Судя по списку, да. Если предположить, что ты и Юрка будете упираться до последнего, то «подвисли» два пакета. Один у Юркиного главного редактора (под вопросом, но решаемо), второй у этого…, у хозяина оптовых складов. У него жена в аппарате губернатора не последний человек. Их дочь работает у Юрки журналюшкой. Так?

— Так.

— Эта девчонка каждый день в курилке трепет языком — истории из личной жизни губернатора. Шендерович отдыхает. Если губеру лягут на стол аудиозаписи этих историй, вряд ли ее мамаша продержится в администрации дольше 24 часов.

Они смотрели друг на друга с удивлением. Пауза затянулась.

— Я что, опять какую-то глупость сморозила?

— Ты в спальню заходила?

— Нееет. И на ночь не молилась, если что…

— Зайди.

На столике возле Костиной кровати стояли ваза с фруктами, бутылка французского вина, бокалы и свечи.

— По какому случаю праздник?

Гоша принес зажигалку и засветил свечи:

— У нас сегодня — круглая дата.

— Люблю праздники. Особенно, когда с тобой.

Через пару недель Юрка объявил, что всем ведущим, работающим в эфире, компания закупает костюмы. Лизе же, в приватной беседе за чашечкой кофе сообщил, что она может выбрать в одном из лучших магазинов несколько костюмов лично для себя:

— Только купи себе хотя бы одно платье, у меня к тебе личная просьба.

— Тогда еще косметику.

— Да хоть две.

В магазин ее отвез Гоша. На обратном пути Лиза была мрачнее тучи.

— У тебя, детка, неадекватные реакции. Из магазина в таком настроении не возвращаются. Ты Юрку на одной только французской косметике разорила. Не говоря уже о тряпках.

— Все равно у меня такое чувство, что продешевила… Пускай зарплату поднимает, а то уйду к Сержу в «Новости».

— У Сержа тебе вместо «Lancome» выдадут крем-пудру «Балет», в лучшем случае. И тушь тайваньскую.

— Ладно, отрицательный результат, тоже результат…

— Ты о чем?

— Дальше работаю только на себя.

— Кстати, откуда такие познания об акционерных обществах?

— Так мы же акционировались недавно. Юрист на собрании нес какую-то пургу. Я ничего не поняла, поэтому прочитала закон. Не слишком банальный ответ?

* * *

— Ты уже забрала машину из ремонта?

— Этому ремонту конца-края не видно. Они снова начали мотор перебирать. Мне надоела эта колымага.

— Покатайся еще на «девятке». С запчастями, по крайней мере, проблем нет. Я со своей замурыжился… А вообще, где эта мастерская? Завтра перегоним твою игрушку Славке, он ее по-быстрому переберет.

Они ехали на работу.

Собственно, Дмитриеву приходилось теперь ездить на работу дважды. Как обычно к девяти, а потом часам к двенадцати забирать из дома Лизу. Она продолжала свою ночную жизнь и возвращалась то в три утра, то (если повезет) часов в одиннадцать.

Эти люди не совпадали во всем. Гоша засыпал в десять и просыпался в пять. Лиза, если не загнать ее в постель, в пять только выключала компьютер. Она приходила с работы настолько вздрюченная, что спать все равно не могла. Поэтому сразу садилась делать текст или расшифровывать диктофонные записи.

— Зато я высыпаюсь, — это был единственный аргумент, который как-то действовал на Дмитриева. — Стёпка знает, что в час у него будет готовый материал, сразу можно в полосу ставить. Все-таки хорошо, что он мои полосы курирует. А то с этим дол.. (ой!) с Анатоликом каши не сваришь. Он никогда не знает, сколько надо. Импровизатор хренов.

— Я тебя штрафовать начну за матерщину.

— «Хрен» — литературное слово.

— В растительном смысле, а не в том, в котором ты употребляешь. Где ты вообще этого всего нахваталась? Вроде бы, девочка из приличной семьи.

— А тебе меня возить надоело: про машину спрашиваешь?

— Если честно, у меня плохие новости.

— Может, с утра не надо? Хотя… Раз уж заикнулся, все равно буду целый день напрягаться.

— Давай, ты свой материал в редакцию закинешь, и поедем в «Кабачок». Поговорим, позавтракаешь заодно. Не ела опять ничего?

— Я у Стёпки бутерброды тырю. С сыром. С колбасой ему оставляю. Все равно колбасу не люблю.

— Как он тебя терпит?

— Так это он настоял, чтобы меня в штат взяли на втором курсе. Ему от меня — сплошная польза. Ты пойди, с этими непризнанными гениями договорись, чтобы вовремя материал сдали. Или сказали бы, сколько наваяют. Принесут три «кирпича» раз в год под расход, и еще им в ножки поклонись. А я — не гордая, могу и заранее договориться: когда, чего и сколько. И, заметь, у меня ни один материал не лежит. С колес — в номер.

— Ладно, гениальная журналистка, я тебя в машине жду.

* * *

После этого разговора Лиза помрачнела надолго.

Конечно, она никогда не думала, что счастье будет длиться вечно. Но уж всяком случае не до конца сентября…

Да и это время тоже было непростым. С Женькой творилось что-то неладное. Теперь он уже не ездил один — только с охранником. Жутко похудел, глаза ввалились (он заезжал несколько раз в редакцию, просил передать Сашке какие-то бумажки). Он сам сказал, что им лучше не встречаться какое-то время. Только звонил почти каждую ночь и они болтали часов до трех. Никогда — о его делах. Ничего — о том, с кем она теперь.

А Дмитриев сообщил вот что. Его жена сказала, что возвращается в городскую квартиру: дачный сезон окончен.

У Лизы в голове от этой новости начались крупные нестыковки. Неужели все это время Гоша пудрил мозги и ей, и жене? Или только ей?! И как тогда вообще можно объяснить то, что она открыто жила в его квартире? Неужели ему удалось убедить жену, что у них с его сыном что-то серьёзное? Она и Костю еще ни разу в глаза не видела — только на фотографиях.

Права была Анька…

— А что будет со мной? — глупее вопроса она в своей жизни не задавала.

— Ты не поняла…

— Ну, конец сезона, так конец сезона. Спасибо за завтрак. Я на трамвае поеду. Вещи мои Инке отвези, Женька потом заберет.

— Я еще не закончил…

— А вот я закончила. И лучше не трогай меня, если не хочешь, чтобы я тут все окна повышибала…

* * *

Лиза не помнила больше ничего из этого дня: ни встреч, ни разговоров, ни записи в студии — ничего. Инка сказала, что она пришла к ней в восемь вечера и молча села смотреть «Собаку Баскервилей». На вопросы не отвечала. Сотовый отключила.

Потом спохватилась, позвонила Женьке и сказала, что все хорошо.

Когда кассета закончилась, Лиза сказала:

— …как можно быть такой дурой.

Потом очень подробно, перебирая все факты, рассказывала Инке события последних месяцев. Она, кажется, пыталась найти «точку невозврата», где она совершила главную ошибку.

— Лиза, ты сейчас ничего не решишь. Надо успокоиться.

— Я успокоюсь, когда он сдохнет. И у меня есть шанс — он уже старый… Он звонил тебе? Вещи привёз?

— Какие вещи?

— Понимаешь, я сказала, чтобы он к тебе привез мои вещи: я его видеть не хочу, к маме нельзя, она с ума сойдет. Ей вообще ничего нельзя говорить.

— Я поняла. Но это ведь только сегодня днем случилось. Мог и не успеть собрать.

— Разве?

— Послушай, ведь он тебе хотел что-то еще сказать. Может быть, поговорить с ним?

— Пускай он с женой разговаривает. Я — пас. Можно, я сегодня у тебя переночую?

— Да, конечно.

Ночью Лиза растолкала Инку:

— Я поняла. Меня же никто практически в его квартире не видел: прихожу под утро, уезжаю днём. Он сам меня на работу возил, то есть у подъезда с ключами не торчу. Выходные — порознь. Жена вообще может не догадываться. Только вещи. А там их куда-нибудь припрятать — плёвое дело. Квартира-то здоровенная.

— Ну, и что теперь?

— Я была права с самого начала, вот что. А потом позволила себе мозги запудрить. Так вот дураков-то учат.

* * *

Дмитриев не звонил. Никому.

Лиза металась между желанием позвонить ему самой и сказать: «Вернись, я все прощу». Или позвонить Саше и спросить, сколько стоит заказать главного редактора. И попросить взаймы.

Самое ужасное: надо было ходить на работу и работать. И выглядеть прекрасно. И заставить себя не выглядывать по сто раз на дню в окно, чтобы посмотреть, не стоит ли внизу его машина. Её все равно не было.

Она пообещала себе, что можно будет поплакать в субботу вечером. В воскресенье не надо было никуда идти, поэтому наплевать, если морда распухнет. Плакать не получилось. Пришлось до утра смотреть видик.

В понедельник надо было ехать на запись. Через час работы в студии с красными от света софитов глазами Лиза вышла в курилку. Курить не курила, а кофе с журналюгами пила. Там её выцепил Юра:

— Лиза, загляни ко мне…

В директорском кабинете сидел Дмитриев.

— Я вас оставлю вдвоём, только посуду не бейте.

— Иди уже со своими дурацкими шутками, — Дмитриев был злой, как чёрт.

— Я тоже, пожалуй, пойду, — Лиза моментально успокоилась.

— Нет уж, оставайся, — подлец-Юрка впихнул ее в кабинет и закрыл дверь снаружи.

— Ты привёз мои вещи? — Лизе ничего не оставалось, как перейти в наступление.

— Нет, я приехал за тобой.

— Организовал жене еще один отпуск на Кипре? Или снова сбагрил ее на дачу?

— Не разговаривай со мной в таком тоне.

— Я могу вообще не разговаривать.

— Почему ты никогда меня на слушаешь!?

— Потому что ты мне все время врешь.

— В чём?

— Я не желаю выяснять отношения! Их нет!

— Уже лучше. Крикни погромче, чтобы все услышали.

— А ты прав. Кого нам стесняться в собственной стране?! Любовницу домой притащить при живой жене — нормально. Мозги мне пудрить всё лето — не фиг делать.

— Ты ничего не знаешь о моих отношениях с женой.

— Не знаю, и знать не желаю. Но я так, на всякий случай поинтересуюсь: ты за мной приехал, куда везти собрался?

— Моему приятелю за долги достался коттедж. Стоит свободный. Пятнадцать километров от города. Ты наверняка знаешь — это рядом с Инкиной дачей. Я поэтому спрашивал, что с твоей машиной. Я не смогу тебя всё время возить. Ты забрала ее из ремонта?

— Я на ней приехала.

— Господи, как с тобой тяжело-то… Как будто два вагона разгрузил.

— А ты разгружал вагоны?

— Было дело по молодости. В институте, — Дмитриев подумал, что Лиза уже немного оттаяла и можно будет поговорить спокойно. Не тут-то было…

— У меня еще вопрос: ты там жить собираешься, или это так — дом свиданий?

— Ты опять начинаешь?

— Ты еще не знаешь, как я начинаю.

— Все. Надоело. Я ухожу. — Дмитриев направился к двери. У него действительно лопнуло терпение.

— Очень жалко, — уже в спину бросила ему Лиза.

Он вернулся. Облокотился руками о подлокотники кресла, в котором сидела Лиза, и посмотрел ей прямо в лицо.

— Чего ты добиваешься?

— А ты? — ей приходилось смотреть на него снизу вверх. Таким взвинченным она еще ни разу Гошу не видела.

— Ты едешь или нет?

— А ты любишь меня?

— Что?

— Ты меня любишь?

— Это очередная провокация?

— Я не хочу таких отношений. Ты опять психуешь, как тогда, летом.

— Это ты меня довела. Я уже неделю спать не могу. — Он сел рядом на пол, прислонившись спиной к дивану.

— Я тоже. Сижу ночами, как дура, смотрю видики. Глаза красные, как у кролика Роджера.

— Ты меня до психушки доведешь. Чем я вынужден заниматься на старости лет? Уговаривать какую-то девчонку жить со мной в загородном доме. Рассказать кому — не поверят.

— А ты не рассказывай. Это будет наша маленькая тайна.

Дмитриев помолчал, потом посмотрел на нее с изумлением.

— Слушай, я не думал, что ты такая собственница.

— На себя посмотри: «Я приехал за тобой». «Мебель, самовывоз».

— Я, между прочим, мебель туда уже присмотрел.

— Что-то мы долго сегодня ругаемся, — Лиза вздохнула. Когда он не давил на нее, она готова была кинуться ему на шею и провести так, если не остаток своих дней, то по крайней мере, целый вечер.

— Я бы сказал, по-взрослому. Ну что?

— …я согласна. Хоть ты меня и не любишь…

— Да люблю я тебя, люблю. Могу написать это на любом заборе.

— Лучше на асфальте, под окном, в конторе.

— Замётано.

Сразу поехать вместе смотреть дом не получилось: Дмитриеву позвонили и он, успев только несколько раз поцеловать Лизу и извиниться перед Юркой за свой давешний ор, куда-то умчался.

На следующий день Лиза набрала его номер:

— Гош, что значит: «Лиза, я тебя…»? О чем это многоточие? — Она смотрела в окно, под которым на асфальте красовалась крупная надпись мелом.

— Можешь гадать до трех раз, — и отключился.

— Тоже мне, Карлсон нашелся.

* * *

Снаружи дом Лизе не понравился — бестолковая новорусская архитектура. Внутри было получше: холл, кухня, отделенная от него барной стойкой, хозблок. На втором этаже — две спальни и терраса.

Гоша явно соскучился и попытался сразу затащить Лизу в постель. Но она еще не вполне отошла от ссоры и не решила окончательно, как строить с ним дальше отношения, поэтому искала повод отвертеться:

— Где презервативы?

— Давай так.

— Нет.

— Я не помню, куда их сунул.

— Сначала найди, потом приставай.

— Ну ты имей жалость…

— Кто бы меня пожалел.

Гоша, проклиная все на свете, огляделся по сторонам. Он любил, чтобы все находилось на своих местах, поэтому новая обстановка выбивала его из колеи. А тут еще этот переезд, нервотрепка, Лиза… Все вылетело из головы.

— Я, правда, не помню.

— А ты их точно покупал?

— Конечно. Поехал всякую мелочевку сюда закупать, продукты, и в аптеку тоже заехал.

Лиза подошла к холодильнику, открыла дверцу, заглянула в пару ящиков и со смехом достала оттуда упаковку презервативов:

— Ты их всегда с маслом хранишь?

— Ты как их нашла?

— Мама, когда в угаре носится, тоже все подряд в холодильник складывает.

Эта ерунда ее так рассмешила, что она не могла остановиться.

Дмитриев давно заметил, что Лизина обычная язвительность в домашней обстановке улетучивается. Она просто, как многие дети, заметив что-то смешное, начинала раскручивать ситуацию до абсурда.

Вот и теперь она уже забралась с ногами на барную стойку и рассказывала, что зубная паста и шампунь в холодильнике — дело обычное, но однажды она нашла там сушилку для обуви. И, главное, мама никогда сама не додумывается первым делом заглянуть в холодильник, хотя все время на этом прокалывается.

Гоша понял, что если сейчас ее не успокоить, она начнет требовать игрушки (а он компьютер не перевёз), потом, не дай бог, затеет осмотр чердака (одна туда не полезет и станет канючить, чтобы он ей посветил, «а то страшно» — так уже было летом на даче). В общем, будет беситься и не даст спать до утра. А ему завтра предстоял тяжелый день. Поэтому он отобрал у нее эти чертовы резинки (минуты полторы ушло, чтобы поиграть в «А, ну-ка, отними!») и зашвырнул упаковку в угол, закинул Лизу на плечо и отнес в спальню. Там еще с полчаса отказывался пойти вместе погулять перед сном (тоже был риск, что это затянется до утра), и наконец, добился, чтобы Лиза угомонилась.

Она ткнулась носом ему в подмышку, как обычно, сложила на него руки-ноги (так, что вообще не повернуться), и, кажется, заснула. После чего он сразу выключился.

— Спишь? — шепот шел из темноты. Оказывается, она уже стягивала с него свитер. Мышцы пробила судорожная волна, внутри все горело. Он еще успел подумать, что надо бы поаккуратней, но реальность уже уплывала.

Утром пришлось ехать в аптеку за какими-то таблетками. Но Лиза, кажется, перестала нервничать по таким поводам.

* * *

Лиза с Инкой сидели в кафе. За окном крупными редкими хлопьями падал снег. Пахло ёлкой, корицей и какой-то давно забытой детской мечтой. Приближался Новый год.

— Ты не слишком засиделась? Сейчас совсем дорогу заметет, видимости никакой, как поедешь?

— А никак. Дома переночую. Мне там надоело. Кругом снега. Это Гоше там хорошо: они трассу для снегоходов накатали и целыми днями в выходные по ней носятся. Потом, то у них рыбалка была, теперь — охота. Надо еще пару-тройку любовников заводить. Они в одиночку не справляются.

Инка от смеха выдохнула в соломку и глинтвейн выплеснулся на столик:

— Предупреждай, когда шутки шутить начинаешь…

— Я не шучу. Молодость проходит мимо. Я его ждать у окошка не собираюсь. Женька вообще появляется раз в месяц. Встречаемся на какой-то конспиративной квартире. Хорошо хоть он ко мне со всякими расспросами не лезет. А то мама уже вконец забодала: расскажи, да расскажи…

— Опять шифруешься. С Гошей поссорилась?

— Нет. Но близка к этому. Он призывает меня проявить сознательность. Новый год, ему, видите ли, надо встретить в кругу семьи: супруга, бабки, дедки, сынуля, друзья семьи… А часикам к двум ночи он освободится и ко мне приедет. Как тебе идея?

— Ниже среднего.

— И я о том же.

— И что собираешься делать?

— А у тебя какие планы?

— Рыдать одной под ёлкой. Антон, как ты знаешь, тоже корчит из себя примерного семьянина.

— Никогда не выйду замуж. Женька с Сашкой предлагают поехать в дом отдыха куда-то за город. Я не хочу. Я это место не знаю, а если холодина ударит, мы оттуда неделю не выберемся. Помнишь, у твоих родителей в прошлом году машина на морозе встала?

— А там сколько человек?

— С десяток. Диман вообще дома остается, у него жена второго вот-вот родит.

— Давай у меня на даче отметим. Елка есть. Потом поедешь на свидание со своим Дмитриевым.

— Надо подумать. Сейчас мы Женьку наберём…

Вопрос с дачей решили быстро и окончательно. Санек взял на себя завоз провианта. Лиза с Инкой — дизайн интерьера и елку.

* * *

На Новый год Лиза купила в подарок Дмитриеву трубку и специальную зажигалку:

— Меня уже достали твои сигареты.

— Снова злишься? Из-за Нового года? Ты пойми, эти люди мне не чужие, зачем портить им праздник?

— Конечно, гораздо приятнее испортить праздник мне.

— Я провожу с тобой гораздо больше времени, чем с ними. Я с сыном столько не общался, сколько с тобой.

— Ой, оставь, пожалуйста, этот разговор! Я уже сказала, что буду дома. Буду сидеть, как дура, и пялиться в телевизор на Кремлевскую ёлку.

— Ну давай, куплю вам с Инкой билеты в клуб, встретишь там, а потом уедем за город.

— А Инку высадим по дороге в сугроб. Прекрасная идея. Главное, гуманная.

* * *

По традиции 31-е начинали отмечать часа в два в конторе. Потом все плавно расползались: те, кто поумнее, — по домам; считающие себя раскрепощенными людьми — по свободным кабинетам. Лизе это бестолковое блядство всегда казалось странным. Зачем тогда вообще заводить семью?

Она время от времени пытала Димыча, зачем он женился и заделал детей, если не может спокойно прожить без кобеляжа? Тот, противная морда, однажды сказал: «В том, чтобы нае…ся в выходные с женой, тоже есть своя изюминка».

Лиза знала, что Сашка, например, действительно может втрескаться по уши, и ему сразу надо жениться. Он вообще уверен, что мужчина не должен ходить без обручального кольца — это неприлично. Правда, его надолго не хватает.

С Женей тоже более-менее понятно.

* * *

Не понятно было с Лизой. Прежде всего, не понятно ей самой. Сколько она себя помнила, мама говорила, что главное — высшее образование и карьера. Поэтому ей не позволили поступать в художественное училище, поэтому она поехала поступать в «Репу» после десятого класса, поэтому и провалилась — не хватило профессиональной подготовки. Но теперь мама хваталась за голову, и причитала, почему же у Лизы нет мужа.

Маме вообще по жизни недоставало последовательности. Лиза убедилась в этом давно.

* * *

В «началке» за ней присматривали бабушка с дедушкой. Между занятиями в художественной школе и в обычной Лиза заходила к бабе Мане с дедой Петей, которые жили недалеко от них в старом бревенчатом доме с высоким крыльцом и резными наличниками.

С БАМа отец привез настоящую охотничью лайку, но в квартире её держать не хотел, поэтому Мирта поселилась у бабушки. Она не сидела на цепи, как все дворовые собаки, но и в доме зимой её не держали: чтобы не привыкала к теплу. Мирта была удивительного цвета — цвета красного кирпича, с молочно-белыми подпалинами, — и гуляла, где хотела. Видимо, она считала Лизу своей хозяйкой, потому что всегда встречала и провожала ее: в художку, до трамвайной остановки, домой после уроков. А потом возвращалась к бабе Мане. Зимой она усаживалась на заваленку напротив кухонного окна и смотрела, как Лиза ужинает с дедами. Потом Лиза вытаскивала на улицу разные вкусные кусочки. Не правы те, кто думают, что собаки любят кости. Собаки любят мясо! Свежую морковку, соленые огурцы, сахар-рафинад… Да мало ли что еще любят собаки!

Лизе казалось, что у Мирты есть часы за ошейником: та всегда оказывалась вечером поблизости от художки. Надо было только посвистеть, потом похлопать в ладоши, и Мирта прибегала, и не так скучно было возвращаться домой.

Они ждали трамвая на остановке. Линия пересекалась в этом месте с дорогой, делавшей крутой поворот. Мирта, как обычно, вынюхивала что-то на обочине, Лиза долбила ногой лед на луже. Начинался первый гололед.

Перевалившись через трамвайные рельсы, в нескольких метрах от Лизы остановился грузовой фургон, из него вышел человек и направился к Мирте. Потом Мирта взвизгнула, захрипела, её подбросило в воздухе, перевернуло. И только после этого Лиза поняла, что мужик в темной ушанке и фуфайке волочет по наледи бешено извивающуюся собаку. Ее Мирту! Лиза кинулась к нему с криком: «Это моя собака! Она в ошейнике! Дяденька, не надо!» Но дяденька уже закидывал Мирту в фургон, а когда Лиза подскочила к нему, то получила такую оплеуху, что полетела кубарем вдоль дороги, обдирая руки об асфальт. Навстречу красным «Жигулям».

Увидев, что натворил, мужик сиганул за руль, и дал по газам.

* * *

Оказывается, она уже давно била кулаком по директорскому столу и кричала: «Догнать и убить!» — так продолжалось, пока в школу не примчался вызванный с работы папа. Мама тоже ехала к ней. Водитель «Жиги», до смерти перепугавшийся, когда под колеса по наледи полетел ребенок, так и сидел с её лопнувшим ранцем в приемной.

Её спасло чудо. Водитель умудрился затормозить и как-то вырулить, Лизу протащило немного по дороге в обратную сторону, пока от попавшего под колеса ранца не оторвались лямки. Уж не известно, что такое она сказала водителю, но тот отвез её не в травмпункт, а в школу. А там она сама добралась до директорского телефона и позвонила в милицию. Только ей никто по телефону не поверил.

К тому времени секретарша вызвала директрису с занятий, а преподаватели, чьи уроки проходили в соседних кабинетах, сами сбежались на страшные крики. Лиза с содранными руками и коленями, разбитой бровью, вся в грязи и в крови кричала про фургон, Мирту, живодера… Учителям понятно было только, что девочка попала под машину, и у неё шок. Успокоить восьмилетнюю Лизу никто не мог.

Когда прибежал папа, она стала приходить в себя. Впервые увидела свои ладони с лоскутами кожи и впечатавшимися в застывшую сукровицу крошками песка и асфальта, оторванную подошву и разлезшиеся швы правого ботинка.

Теперь уже папа вызывал милицию, «Скорую», потом все спрашивали её, что за машина, какие номера… Какие номера?!

Она не помнила. Помнила петлю из стальной проволоки с деревянной ручкой, на которой тащили за шею Мирту, брезентовую рукавицу, ушанку и мерзкую харю живодера, асфальт, шины, залепленное ледяной грязью дно машины. А вот номера не помнила.

* * *

От этого она перестала спать. Сидела, ночами на постели и пыталась вспомнить хоть что-нибудь, что помогло бы спасти Мирту. Или поймать её убийцу.

Через несколько недель после того, как с Лизы сняли бинты, мама сказала, что, возможно, Мирта жива. Что, как ей кажется, она видела похожую собаку, когда проезжала в автобусе по одному из дальних заводских районов. Таких собак, как Мирта, подумала Лиза, почти нет. У нее очень редкая окраска. Значит, Мирта жива.

Но поехать тут же на поиски родители отказались. У них нашелся миллион причин, чтобы не поехать никуда на следующий день, и еще через день. Тогда Лиза решила, что ждать никого не надо.

Вместо того, чтобы идти в художку, она села в автобус и отправилась искать свою собаку. Мама ничего точно не сказала, поэтому выходило, что прочесать надо частный сектор на протяжении нескольких автобусных остановок.

* * *

Лиза вышла на незнакомой остановке посреди зимы. Солнце уходило очень рано, его оранжево-красный диск висел над горизонтом в морозном мареве. Под горой лежал целый город из заводских труб. Здесь ей стало по-настоящему страшно. От холода слезились глаза, но слезы сразу замерзали на ресницах. Больше всего хотелось закричать и убежать отсюда. Лиза даже перешла на другую сторону дороги, туда, где была автобусная остановка, чтобы ехать в обратную сторону.

Только как же тогда Мирта? Лиза знала, что холода та не боится, но если она бегает здесь одна и не знает, как вернуться домой… Или, может быть, ее избили или ранили…

«Мамочка…», — прошептала Лиза и свернула в первый попавшийся переулок.

Сначала она просто шла по улице с заснеженными по крыши домами. Дым из труб поднимался вверх и, казалось, тоже застывал на морозе. От этого дома становились похожими на подвешенные к небу елочные игрушки.

Лиза начала свистеть и хлопать варежками в ладоши. Так и бродила по пустым чужим переулкам, пока окончательно не навалилась темнота.

— Не свисти, денег не будет, — перед ней стоял мальчишка в облезлой кроличьей шапке и мышастом драповом пальто на одной пуговице, без рукавиц. Лиза видела в желтом свете фонаря только его потрескавшиеся красные руки все в цыпках. — Ты хто, прынцесса?

— Вот, — Лиза еле вытащила руку из меховой рукавички. В ней был зажат свернутый в несколько раз альбомный лист с рисунком. Она специально нарисовала Мирту, чтобы можно было спрашивать прохожих, не видел ли кто такую собаку. Только прохожих до сих пор ей не попадалось. — Собаку ищу.

Из темноты появилось еще трое таких же ободранных пацанов.

— Зыко! — они собрались в кучку, чтобы рассмотреть рисунок.

— А чё свистишь?

— Зову её, она ученая, на свист прибегает.

— А чё такая ученая слиняла?

— Ее украли. — Лиза сняла другую рукавицу. — Этот гад.

Портрет живодера она теперь могла нарисовать с закрытыми глазами. Она рисовала его и убивала, рисовала и убивала. Иногда вся комната к утру была завалена рваной бумагой.

— А чё так сипишь? — мальчишка вернул рисунки. Лиза не заметила, как подкатился приступ. И забыла, что ей нельзя долго быть на морозе. Воздух входил и выходил с хрипами. Дышать становилось нечем.

— Это я замерзла.

— Ну пошли, что ли в гости, чифирить. Пойдешь? — Лиза утвердительно кивнула. Она знала, что от приступа может задохнуться.

* * *

Родители успели уже обзвонить все морги и больницы, когда она вернулась домой. И как-то ей было все равно, что они в тот момент говорили. В конце-концов, когда сказать им уже было больше нечего, Лиза спросила:

— Мам, ты все придумала про Мирту? Ты ее не видела?

— Почему ты так решила?

— Я там была. Мне сказали, что из нее сшили унты.

— Кто сказал?

— Игорешка. Мальчик, который меня на санках на остановку вез. Сказал, что так собак ловят, чтобы унты шить. Ты её видела или нет? А то я завтра опять туда поеду. Найду, кто там унты шьёт, и дом сожгу. Пап, ты бензин дашь?

— Это еще зачем?

— Наиль говорит, без бензина дом не загорится. Мы сначала спорили, а потом решили поджигать. Потому что малолеткам мужика не завалить.

— Это кто тебя так говорить научил?! По нему же колония плачет!!! — Папе стало явно не по себе.

— Лиза, может быть, тебе другую собаку купить? Какую ты хочешь? — Мама пыталась заглянуть Лизе в глаза, но та, как будто никого не видела.

— Никакую. Я Мирту люблю.

* * *

Казалось, весь мир перевернулся. Лизу не отпускали одну в школу, встречали с занятий, категорически запретили ездить к её новым знакомым.

Она ничего не понимала. Видно же было, что родители и деды тоже сильно переживали из-за случившегося. И вот когда она уже почти нашла, кого надо наказать, её никуда не отпускают.

Родители объяснили ей, что всех, кто шьёт собачьи унты, наказывать нельзя. А человека, который украл Мирту, невозможно найти, потому что Лиза не помнит номер машины.

Получается, она помнила все, кроме самого главного. Но как можно заранее угадать, что главное, а что нет? Значит, надо запоминать всё. Вот она и запоминала. Перед сном или утром по дороге в школу Лиза прокручивала в голове весь предыдущий день до мельчайших деталей. Оказалось, совсем нетрудно представить себе целую страницу из учебника и прочитать её.

Год Лиза завершила в статусе круглой отличницы, чем окончательно настроила против себя одноклассников.

* * *

В школе, как водится, никто ничего не понял. После того, как Лиза вломилась с криками в директорский кабинет, после суеты с милицией и «Скорой помощью» поговаривали, что появилась сумасшедшая третьеклассница.

Можно сказать, Лиза легко отделалась — от того, что она «пропахала» лицом по дороге, остались только небольшие шрамы на правой брови. Правда, и они не давали ей покоя, поэтому мама сама предложила выщипывать брови: тогда проплешину было не видно.

Но после этого в школе вообще житья не стало. Теперь девчонки стали говорить, не только, что «она — того» и крутить пальцем у виска, но и обзывать её королевишной. За глаза. Так — боялись. Лиза сильно изменилась после этой истории. Когда после летних каникул впервые услышала про «королевишну», с разворота ударила костяшками пальцев девочке по горлу. Маму вызвали в школу. Объяснение от Лизы получили короткое: «Пусть не нарываются».

Родители пытались выяснить, почему она так жестоко поступила с одноклассницей. Но Лиза просто сделала так, как её научили друзья — Игорь, Наиль, Борька и Пашка. Те, по кому, по мнению папы, колония плачет.

* * *

Задерживаться в редакции Лиза не стала: пригубила дешевую шипучку, съела мандарин, засунула в карман несколько шоколадных конфет (никогда не могла от этого удержаться) и поехала за Инкой. Пора было выдвигаться на дачу. К Гоше она зашла еще раньше, перед тем, как в его конторе началась торжественная часть. Поцеловала и пообещала, все, что он хотел от нее услышать (все-таки Новый год).

У нее не было четкого плана на эту ночь. Все зависело от того, как поведет себя Гоша.

Она ждала его звонка. Когда наряжали елку на улице и развешивали гирлянды, когда Сашка привез полный багажник продуктов (Женька обещал выпивку) и двух девчонок (этих Инка сразу приставила к столу, чтоб резали и строгали). Когда собрались все и уже накрыли стол, она тоже ждала — не выпускала телефон из рук и все время смотрела на дисплей.

Женька застал ее за этим занятием:

— О чем задумалась?

— Маме надо позвонить. Думаю, до или после Нового года?

— До и после.

Женя набрал номер:

— Евгения Викторовна! С Наступающим! Тут Лиза хочет с Вами поговорить, — и сунул ей трубку.

— Мамусик, с Наступающим! Телек смотришь? Шампанское открыла? Коньяк? Это правильно. Ну, созвонимся в следующем году! Всем привет! Жениха тебе хорошего (пока папа не слышит)!

И опять уткнулась в дисплей.

Потом все целовались, чокались, запускали фейерверки, жгли бенгальские огни, ели торт, поскальзывались и падали, кидались снежками, грели моторы у машин, чтобы утром можно было уехать. Затопили баню и парились там всей толпой.

Лиза сидела в предбаннике, завернувшись в простыню. Женька валялся рядом — ему подурнело от жары.

— Сто раз тебе говорила: не пей в бане. У тебя сосуды слабые.

— Я больше не буду. Поцелуй меня.

— Только из милосердия.

— Мать Тереза!

— Слушай, сколько уже времени?

— Пятый час, на моих титановых.

— Да, вечеринка удалась. У тебя еще коньяк остался?

Женька достал из-под лежака полбутылки армянского.

— Догонимся и перегоним Америку! — сказала Лиза и начала пить из горлышка. Женя пытался ее остановить, но бутылка опустела буквально на глазах.

— Ну ты даешь! — удивился он. — Посмотри: сколько пальцев?

— Три.

— Правильно.

— Пойдем спать.

— Глупо отказываться от таких предложений…

* * *

Лиза просыпалась и чувствовала себя волшебно: приятная лёгкость во всем теле, шелковая простынь. По уже сформировавшейся привычке она стала прикидывать, что увидит, если откроет глаза. На границе сна у нее часто пропадало чувство реальности: где я, с кем?

Реально в голову ничего не приходило. Был Новый год. Значит, Женя. Откуда шелковая простынь? У Инки на даче таких нет.

Все-таки пришлось открыть глаза: Дмитриев. Курит в кресле. Лиза осмотрела себя под простыней: следов изнасилования не обнаружила.

— Где ты меня подобрал? Или я сама приехала?

— Мне тебя Инка привезла. В шесть утра. Я отвез ее обратно на дачу.

— Полный пробел. Ничего не помню.

— Головка не болит?

— С чего вдруг?

— С похмелья.

— Неа. Хорошо наоборот. Как отметил праздник?

— Тебя, как дурак, дожидался. Думал, с ума сойду. Что за манера, сотовый отключать?!

— Ой, вот только не ори. Я хоть и с похмелья, но слышу отлично.

Он загасил сигару («Она, кстати, не так противно воняет, как сигареты», — отметила про себя Лиза), разделся, лег рядом, налил вина из открытой бутылки:

— Будешь?

Лиза отрицательно покачала головой. Уже не знала, чего от него ждать. Подумала, что вот сейчас-то он ее и придушит.

Он отпил глоток, потом еще, поцеловал ее, и вино оказалось у нее на губах, во рту.

— Еще?

Она уже не сопротивлялась.

— Я напою тебя сейчас, и ты мне все расскажешь…— он шептал ей это на ухо.

— А я еще ничего не рассказала? — так же шепотом спросила Лиза.

— Представь себе, нет.

— Тогда бесполезно. Я полбутылки коньяка выпила, и до этого еще шампанского…

— Тогда сам напьюсь, — Гоша откинулся на спину.

Лиза поцеловала сгиб его локтя, потом ладонь. Потом он сдался.

* * *

— Инка, надо поговорить. Лучше — встретиться.

— Лиз, ты на меня не обиделась?

— Еще бы знать, за что. Я ничего не помню. Приезжай в нашу кафешку, к пяти. Я смоюсь от Гоши — все равно еще к маме надо заглянуть, подарки отдать. Я же 31-го не успела, только пообещала.

В пять они сидели в кафе.

— Так, давай все по порядку, а то меня чуть Кондратий не хватил, когда я у Гоши очнулась.

— Вы ушли с Женькой спать, а потом я смотрю: ты сидишь на лестнице и плачешь. Сказала, что хочешь к Гоше и жить без него не можешь. Выглядела, как нормальная. Женька спал. Я тебя к Гоше и отвезла. Он там матерился на весь дом, я ему еле втолковала, что ты в машине спишь. Сказала, что ты ждала его звонка, а потом напилась.

— А что про дачу?

— Правду сказала, ессно. Отмечала там Новый год с друзьями, тебя тоже позвала. Все логично.

— А Женьке чего затерла? Похоже, это он мне сотовый втихушку отключил.

— С Женькой все плохо. Он проснулся, кажется, все понял, спрашивать ничего не стал, забрал девок и уехал. Даже не позавтракал. Сашка пытался ему что-то сказать: без толку.

— Я вот думаю все время: это вообще жизнь такая, или только я — дефективная. Почему я все делаю не так? Почему счастья нет?

У Инки на глаза накатили слезы:

— Потому что только о себе думаешь. Тебе все равно, что я, например, чувствую. Я тоже осталась одна в Новый год. Антон мне тоже не позвонил. Только утром… Я не могу так. Устала: он то со мной, то с женой…

— Прости меня, Ин. Я действительно вела себя как последняя скотина. Давай, я позвоню Антохиной жене и все ей расскажу. И пускай он с ней весь праздник объясняется, свинья такая!

— Тебе только ломать! Он тогда вообще меня бросит.

— Это если его жена не выпрет. Они вообще ни от чего не отказываются, пока окончательно не прижмёт. Посмотри на моих: ни один ради меня не развелся.

— Наученные горьким опытом своих предшественников, — сквозь слезы Инка рассмеялась, вспоминая Лизины похождения в начале журналистской карьеры.

У Лизы тоже непроизвольно проскользнула ядовитая улыбка:

— Да уж, навела шороху. Зато будет, что вспомнить в старости. Вот останемся мы с тобой, Инка, вдвоем — две такие бойкие старушки, купим дом на побережье, будем сидеть, пялиться через пенсне на океан и вспоминать, какие дуры были в молодости.

— А почему одни?

— Ну, даже если будут дети или, там, внуки, мы же с ними жить не будем, чтоб мозги им не пылесосить своим маразмом. По-моему, это гуманно.

0 comments

FacebookTwitterVKontakteYoutubeRSS

  • Как в мужском стриптизе поощряются гендерные роли
    Стриптиз (или, как его еще называют, «экзотические» или «эротические» танцы) — вид развлечения «для взрослых», крайне популярный во всем мире, особенно в США. Стриптиз-клубы, если говорить об их гендерном аспекте, отличаются тем, что существуют специально для активного воплощения гендерных стереотипов в поведении и взаимодействии работниц (работников) и клиентов (клиенток). Марен Скалл из Университета Индианы описывает […]

Welcome , today is Понедельник, 23.10.2017